Всадник без головы

Пожалуй, самая яркая новогодняя вечеринка в этом году была у Николаса Мадуро — американский спецназ похитил венесуэльского диктатора и его жену и отвез в США прямо на судебный процесс. Через два месяца в ходе совместной широкомасштабной военной операции против Ирана США и Израиль ликвидировали верховного аятоллу Исламской республики Али Хаменеи, а также десятки высших военных чинов и силовиков. Осенью 2024 года Израиль уничтожил лидера «Хезболлы» Хасана Насраллу и Яхья Синвара, одного из лидеров ХАМАС, ответственных за террор 7 октября 2023 года в Израиле.

Вот только результата это не принесло. Венесуэла освободила часть политзаключенных, но режим остается прежним. Иран после убийства Хаменеи продолжает атаковать баллистическими ракетами и дронами Израиль и американские базы на Ближнем Востоке, а новым лидером избран сын Хаменеи. Конечно, пока прошло мало времени, враг не повержен. Но «Хезболла» и спустя полтора года с ликвидации Насраллы атакует Израиль на ливанской границе, а ХАМАС остается проблемой, несмотря на тотальную зачистку в течение двух лет. 

Это не исключения, а подтверждение правила. За последние десятилетия исследователи изучили и ликвидацию лидеров, и насильственную смену режимов извне. Результаты их работ дают гораздо менее оптимистичную картину, чем кажется в момент военного триумфа. Внешнее военное вторжение для уничтожения лидера или смены враждебного режима редко достигает цели, а обезглавливание авторитарного режима или террористической организации, как правило, не приводит к стабильности, миру и порядку.

Без головы, но со щупальцами 

Одно из самых масштабных исследований обезглавливания организаций провела Дженна Джордан. Она проанализировала почти 300 случаев устранения лидеров различных групп — от повстанческих движений до террористических организаций — и сравнила, как часто они распадались после ликвидации руководства. Главный вывод звучит почти парадоксально: в среднем устранение лидера не повышает вероятность краха организации. Многие структуры распадаются сами: из-за внутренних конфликтов, истощения ресурсов или изменения политической среды. Но точечный удар по самому главному лидеру не приближает разрушение группы.

Причина в институционализации. Чем дольше существует организация, чем она крупнее, разветвленнее, тем больше в ней внутренних протоколов на разные случаи, заместителей лидеров, горизонтальных связей и механизмов преемственности. В таких случаях лидер — это важный элемент, но не единственная точка устойчивости.

Особенно устойчивы религиозные организации. Их легитимность основана не только на личности, но и на доктрине. В этом смысле лидер — это пусть и главный, но проводник идеологической доктрины. Поэтому его замена чувствительна, но не опровергает саму идеологию, а, возможно, даже укрепляет ее ортодоксальность. 

Так, устранение в 2004 году шейха Ахмеда Ясина — одного из основателей ХАМАС — не уничтожило организацию. Напротив, спустя некоторое время движение стало более устойчивым и выиграло выборы в Газе в 2006 году. После этого Израиль уничтожал еще несколько поколений лидеров ХАМАС, но инфраструктура террора остается устойчивой. Трагедия 7 октября это подтверждает.

Другой пример — Талибан. В 2016 году США ударом беспилотника уничтожили его лидера муллу Ахтара Мансура. Однако организация назначила нового лидера и продолжила военную кампанию. Структура движения не распалась, и в 2021 году Талибан захватил власть в Афганистане («Важные истории» рассказывали, к чему это привело).

Некоторый эффект от обезглавливания террористических организаций всё же есть. После ликвидации или ареста их руководителей частота атак снижается, способность группировки к проведению операций ухудшается, начинаются конфликты за лидерство, показывает исследование Брайана Прайса. То есть устранение лидера, может, и не уничтожает организацию, но делает ее менее эффективной и опасной. Например, арест лидера перуанской маоистской террористической группы «Сияющий путь» Абимаэля Гусмана резко ослабил движение.

Но «Сияющий путь» был довольно небольшой группировкой, очень централизованной и завязанной на харизму Гусмана. Другими словами, лидер и организация почти совпадали. Поэтому аресты перуанскими властями основателя, а затем его преемника привели к расколам в организации и резкому снижению партизанской активности. Подобные примеры скорее подтверждают правило: уязвимы те движения, где институтов меньше, чем харизмы.

Близкий выигрыш и дальние издержки

Но даже когда устранение лидера снижает интенсивность атак, это не означает, что проблема решена. Контртеррористические исследования подтверждают, что целенаправленные убийства (targeted killings) могут сократить частоту насилия, но временно: часто этот эффект краткосрочный.

Майкл Бойл, анализируя кампанию дроновых ударов США при Бараке Обаме, показывает, что такие операции создают серьезные политические издержки для атакующей стороны. Они подрывают легитимность местных правительств, которые приходят на смену ликвидированным лидерам, усиливают антиамериканские настроения, создают эффект мученичества и могут стимулировать новую волну террористической мобилизации. Устранение лидера иногда превращает его в символ, вокруг которого формируется новая конфигурация боевиков. Возможно, такие последствия будет иметь устранение Хаменеи.

Военная логика ориентирована на ближайшую цель — снизить угрозу «здесь и сейчас». В этой краткосрочной перспективе удар дрона — дешевый и эффективный способ навредить вражеской организации. Однако политическая логика требует оценивать последствия на годы вперед, и между этими двумя перспективами часто возникает конфликт.

Это хорошо иллюстрирует происходящее между Израилем и «Хезболлой»: убийство Насраллы в 2024 году ударило по организации, принудило «Хезболлу» к очередному прекращению огня, жители севера Израиля смогли вернуться в свои дома. Однако прямо сейчас параллельно с иранской войной ЦАХАЛ вынужден отвечать на возобновившиеся атаки «Хезболлы».

Гражданская война вместо демократии

Если все так сложно с террористическими организациями, то что говорить про политические режимы, которые по определению обладают совершенно иным запасом устойчивости. Может ли внешняя смена режима запустить глубокую политическую трансформацию? Ответ большинства исследований: нет, разве что при очень специфических условиях.

Почти 20 лет американского присутствия не превратили Афганистан в демократическое государство. А до этого устранение Советским Союзом диктатора Хафизуллы Амина и вторжение в Афганистан в 1979 году привело не к установлению в нем социализма, а к многолетней войне.

В серии работ Александра Даунса и его соавторов анализируются десятки случаев насильственной смены режима извне (foreign-imposed regime change). Один из ключевых выводов — такие вмешательства крайне редко приводят к устойчивой демократизации.

Самый известный пример — вторжение США и их союзников в Ирак в 2003 году. Режим Саддама Хусейна был быстро демонтирован, но разрушение старых институтов создало вакуум власти. В стране началась гражданская война, усилились конфликты между различными группировками и осколками прежней власти, а позже на этой почве возник ИГИЛ. И это при том, что США оставались на месте продолжительное время, фактически существовала оккупационная администрация. Формальные демократические процедуры были внедрены, но политическая система долго оставалась глубоко нестабильной.

Еще более наглядный пример — Ливия после ликвидации Муаммара Каддафи. Устранение лидера не привело к либерализации или демократизации режима. Государство распалось на конкурирующие центры силы, возникли параллельные правительства, вооруженные группировки и постоянная борьба за контроль над ресурсами.

Горан Пейк и Дан Рейтер показывают, что насильственная смена режима существенно повышает риск гражданской войны в первые годы после вмешательства. Они изучили гражданские войны за почти сто лет (с 1920 по 2004 год) и пришли к выводу, что разрушение старых элитных коалиций и ослабление эффективного контроля государства за силовым аппаратом создают окно возможностей для внутренних конфликтов, мобилизации этноконфессиональных расколов или сепаратизма.

Сомнительная сделка

Еще один аргумент сторонников смены режима — экономический. Предполагается, что новые власти будут более лояльны, снизят конфликтность и откроют возможности для экономического сотрудничества между странами. «Мы заключим сделку», — сказал бы Дональд Трамп.

Однако исследования показывают, что и здесь эффект не гарантирован. Например, в одной из работ исследователи изучили, как менялась торговля США со странами Латинской Америки за 130 лет и ее связь со сменами режимов. Оказалось, что смена режима — плохой инструмент для извлечения экономической выгоды вторгающейся стороной. В первые годы после вторжения или внешней смены режима может наблюдаться умеренный рост торговли между двумя государствами, особенно если интервент активно поддерживает экономику страны-мишени. Но этот эффект нестабилен: через несколько лет устойчивого роста торговли уже не наблюдается, а в некоторых случаях она даже сокращается. 

Это может объясняться тем, что новые элиты для укрепления внутренней легитимности часто стремятся дистанцироваться от внешнего покровителя. Кроме того, националистическая реакция на вмешательство может сохраняться десятилетиями. Даже формально дружественный для интервента новый режим может проводить более автономную политику, чем ожидалось.

Принуждение к миру

Возможно, внешнее вторжение и насильственная смена режима способны принести мир и покой? Если угрожавший другим диктатор повержен и установлен более дружественный режим, не вправе ли мы ожидать улучшения межгосударственных отношений и более длительного мира? Исследования дают разные ответы, в целом неутешительные.

В некоторых случаях насильственная смена режима после войны действительно может продлить период межгосударственного мира, показывают Найджел Ло с соавторами. Если победитель фактически контролирует политическое устройство побежденного государства, он может изменить его внешнеполитические предпочтения, ликвидировать агрессивные элиты и встроить страну в новый международный порядок. Именно так часто интерпретируют трансформацию Германии и Японии после 1945 года, где смена режимов привела не просто к длительному миру, но даже к союзу между бывшими противниками.

Однако другие исследования показывают гораздо более осторожную картину. Александр Даунс и Линдси О’Рурк, изучив десятки случаев насильственной смены режимов в XX веке, приходят к выводу, что такие операции редко приводят к устойчивому улучшению отношений между государствами. Причина все та же: даже если новый режим изначально устанавливается при поддержке внешней силы, со временем он стремится дистанцироваться от покровителя, чтобы укрепить собственную легитимность внутри страны. В результате ожидания быстрого дипломатического сближения часто оказываются завышенными.

Истории успеха

Оптимисты приводят в пример Германию и Японию, которые после Второй мировой войны превратились в устойчивые демократии, пишут Александр Даунс и Джонатан Монтен в уже упоминавшейся работе «Почему смена режима извне редко приводит к демократизации».

Эти два случая уникальны: полное военное поражение, тотальная оккупация, многолетняя институциональная перестройка, глубокая реформа государственных структур, а также масштабная финансовая помощь. В Германии была проведена денацификация, создана новая конституционная система, переформатирована экономика. В Японии сохранение императора помогло смягчить проблему внутренней легитимности и смягчило переход к демократии. При этом оккупационная администрация США провела масштабные политические и социальные реформы: была принята новая конституция с парламентской системой и широкими гражданскими правами, армия была фактически ликвидирована и закреплен пацифистский статус страны. Одновременно была проведена земельная реформа, ограничено влияние крупнейших промышленных конгломератов и расширены права профсоюзов. Сейчас сложно представить себе что-то подобное.

Иногда также приводят в пример Панаму 1989 года, где свержение генерала Мануэля Норьеги в результате операции США не привело к длительной гражданской войне. Но это тоже нетипичный случай. Панама — небольшая страна с ограниченным военным потенциалом, а режим Норьеги опирался на узкую группу в вооруженных силах. После вторжения США быстро передали власть недавно выигравшему выборы президенту Гильермо Эндарре, а также взяли под контроль ключевые государственные институты, помогли реорганизовать силовые структуры и фактически распустили панамскую армию, заменив ее более ограниченными полицейскими силами. Одновременно была оказана масштабная финансовая и административная помощь для стабилизации экономики и государственного управления.

Именно сочетание быстрого военного исхода, наличия легитимной гражданской альтернативы режиму и глубокой зависимости Панамы от США позволило относительно быстро стабилизировать политическую систему. Подобная история успеха была в 1983 году в совсем крошечной Гренаде.

Вероятно, частично успешными можно считать операции по обезглавливанию и уничтожению структуры Аль-Каиды и ИГИЛ. Обе террористические организации были лишены своих верховных лидеров, понесли значительные потери среди рядовых боевиков в ходе военных действий и существенно снизили свою активность. Но ни Аль-Каида, ни особенно ИГИЛ не уничтожены полностью и время от времени наносят удары. Теракт в московском «Крокус сити холле» в 2024 году — ответственность афганского отделения ИГИЛ. 

Похмелье после праздника

Смерть диктатора — всегда своего рода праздник свободы. Я сам с холодным терпением жду момента, когда прекратит свой земной путь Владимир Путин. Если это случится от попадания украинской или американской ракеты, спасибо и слава богу. 

Но одно дело эмоции и совсем другое — аналитическая логика. Авторитарные режимы часто выглядят персоналистскими. Но за фигурой лидера стоят бюрократия, силовой аппарат, элитные коалиции с их экономическими интересами и идеологическая инфраструктура. Убрать вершину — не значит разрушить фундамент. Приведенные выше исследования приводят к довольно жесткому выводу: внешняя насильственная смена режима и ликвидация его лидера не приводят к народному счастью.