За счет чего держится российская экономика

Как всё проели

Четыре года войны дорого обошлись российской экономике, но ее состояние далеко от критического, которое заставило бы Владимира Путина всерьез задуматься о прекращении войны (мы рассказывали об этом). Одна из причин этой устойчивости — большие резервы, имевшиеся в экономике к началу войны, и относительное благополучие военных лет — результат тотальной мобилизации этих резервов.

В прошлом году они кончились (мы писали об этом). Из бюджета выжали всё что можно. Его расходы выросли почти на 80% по сравнению с довоенными, или на 20% в реальном выражении (с поправкой на инфляцию). В 2021 году бюджет потратил 24,8 трлн рублей, а план на этот год — 44,1 трлн. Для нынешней российской экономики это предел, говорил директор ИНП РАН Александр Широв. Если до войны бюджет чередовал дефицит с профицитом и копил излишки в Фонде национального благосостояния (ФНБ, мы рассказывали о нем), то теперь о профиците забыли (в бюджетном прогнозе правительства дефицит до 2042 года), а большая часть ФНБ потрачена: на 1 апреля в нем оставалось 3,9 трлн рублей, которые доступны. Перед войной было 8,8 трлн.

Банкам пришлось замещать иностранных кредиторов и самим финансировать российский бизнес. В итоге они израсходовали почти весь запас капитала, который у них был: дальше наращивать кредитование они могут только в ущерб надежности. В экономике почти не осталось свободных рук: несмотря на все проблемы, безработица держится на исторических минимумах (2,1%) в феврале.

И, конечно, огромный счет за войну выставила инфляция. Грубо говоря, россияне теперь за всё переплачивают. Цены растут быстрее, чем раньше, Центробанк, чтобы их сдержать, держит высокую ключевую ставку, что привело к замедлению экономики и спаду в гражданских отраслях.

Чтобы и дальше сохранять устойчивость, приходится залезать в будущее. Это можно делать по-разному. Самое простое — взять в долг. Это, по сути, означает потратить будущие доходы сегодня. Другой способ — израсходовать сейчас то, что предназначалось на следующий год или на другие цели. Как Буратино продал азбуку, чтобы купить билеты в цирк — было весело, правда, с учением не задалось. Но о последствиях власти сейчас не задумываются, предпочитая решать проблемы по мере их поступления. Экономика держится за счет разрушения потенциала будущего развития, пишет научный сотрудник Берлинского центра Карнеги Александра Прокопенко.

Неподъемный процент

Начнем с долга. Он у России совсем небольшой. Внутренний долг на 1 марта составлял 31,3 трлн рублей. Есть еще 57,3 млрд долларов внешнего долга, но им пренебрегаем. В пересчете на рубли это меньше 5 трлн, а занять за рубежом России сейчас нереально.

В общей сложности получается около 36 трлн, или менее 17% годового ВВП. Это совсем немного, у большинства стран долг измеряется десятками процентов ВВП, бывает и больше 100% (общий мировой госдолг к 2029 году превысит 100% глобального ВВП, прогнозирует МВФ). На первый взгляд, это единственный не проеденный ресурс из тех, что были в экономике до войны. Но есть нюансы.

Первый — долг быстро растет. Выпуск государственных облигаций, ОФЗ — главный способ финансирования бюджетного дефицита. Перед войной внутренний долг был почти вдвое меньше, чем сейчас, — 16,5 трлн рублей на начало 2022 года. Если сделать поправку на инфляцию, которая за прошедшие 50 месяцев накопилась 42%, то реальный долг вырос на треть. Но размер долга важен не сам по себе, а в соотношении с размером экономики: одна и та же сумма может быть для кого-то критической, а для кого-то пустяком. Если учесть еще рост физического ВВП, то темп роста замедлится еще вдвое. Со всеми поправками внутренний долг за время войны вырос с 12,6 до 14,6% ВВП. По прогнозу Минфина, общий долг в 2029 году (а в плохом сценарии — уже в следующем) достигнет 20% ВВП — этот уровень Минфин считает безопасным. «Это тот предельный долг, который мы в самой пессимистичной ситуации не должны перешагнуть», — говорила замминистра финансов Ирина Окладникова. Правда, это было в 2023 году, когда министр Антон Силуанов еще надеялся остановить рост расходов: «Куда дальше? Это уже просто невозможно!»

Но почему предел так мал, всего 20% ВВП? Здесь второй нюанс: важен не только размер долга, но и стоимость его обслуживания: сколько уходит на уплату процентов. Здесь всё гораздо хуже.

Долг у России очень дорогой. Процентные ставки высоки для всех, и Минфин не исключение. Сейчас он занимает под 14–15% годовых, а на пике ставок приходилось брать в долг под 17% и выше (1, 2, 3). На прошлой неделе он разместил на пять лет ОФЗ под 14,2% и на 14 лет под 14,9%.

Поэтому расходы на обслуживание госдолга растут гораздо быстрее, чем он сам. Силуанов два года назад приводил такие цифры: в 2019 году эти траты составляли 3,6% доходов бюджета, в 2024 году — 6,5%, а в 2026-м могут вырасти до 9,7%. Обслуживание госдолга стало второй по размеру статьей бюджетных расходов после военных («Национальная оборона»). В этом году на это запланировано 3,9 трлн рублей, или 8,8% бюджетных расходов, ровно вдвое больше, чем в довоенном 2021 году. Институт Гайдара оценивал, что в 2024 году расходы на госдолг превысили по отдельности государственные расходы на образование и здравоохранение. В этом году они превысили траты на образование (1,74 трлн рублей) и здравоохранение (1,88 трлн) вместе взятые.

ОФЗ выпускаются, как правило, на 5–15 лет. Так что платить огромные проценты по ним Россия продолжит и когда война кончится.

Неподъемный долг

От высоких ставок страдает вся экономика. Бизнес довольно быстро оправился от шока начала войны и начал перестраиваться: налаживать новые цепочки поставок, выстраивать новую логистику, искать новые рынки сбыта, занимать ниши ушедших компаний, расширять производство военной продукции. Всё это требовало огромных денег, и банки охотно давали их компаниям, кредиты росли почти на 20% в год. Всё было хорошо, пока экономика быстро росла, но с конца 2024 года она начала столь же быстро тормозить. В 2024 году ВВП вырос на 4,9%, а в прошлом всего на 1%, причем росли в основном отрасли, связанные с войной, а в большинстве гражданских наступил спад, прибыли уменьшились.

И тут выяснилось, что многие компании не справляются с долгами. Это типичная ситуация, когда бум заканчивается: те, кто пытался слишком агрессивно расти и не рассчитал сил, выбывают из бизнеса. Наша ситуация усугубилась двумя факторами. Во-первых, многие кредиты брались не потому, что компании «заигрались», а потому что иначе было нельзя. Пришлось строить инфраструктуру на Востоке, срочно организовывать производства того, что до войны без проблем закупалось, менять западное оборудование, которое стало сложно, если вообще возможно, обслуживать, вкладываться в логистику, да много чего, о чем в нормальной ситуации и не задумались бы. Близкий к властям аналитический центр ЦМАКП называл многие инвестиции последних лет вынужденными.

Во-вторых, что мало кто ожидал, что процентные ставки будут очень высокими так долго. В начале 2024 года Центробанк прогнозировал среднюю за год ключевую ставку в 13,5–15,5% со снижением до 8–10% в 2025-м и до 6–7% в 2026-м. Абсолютное большинство полагали, что высокая ставка задушит инфляцию и ЦБ сможет приступить к смягчению политики. Этот расчет оправдывается, вот только удушение инфляции занимает куда больше времени, чем можно было предположить.

При этом банки ссужали компаниям деньги в основном по плавающим ставкам, которые меняются вместе с ключевой (скажем, ключевая плюс 2%). Так банки снижают свои риски: люди и компании размещают в них деньги преимущественно на короткие сроки (менее полугода), а от самих банков часто просят длинные кредиты — на год и больше. А ставки скачут, как на батуте. За последние пять бурных лет ключевая ставка успела вырасти с 4,5 до 20%, упасть до 7,5%, снова вырасти до 21% и снизиться до 15%. Чтобы не пришлось занимать по ставкам выше, чем у выданных займов, банки кредитуют по плавающим ставкам: их доля в корпоративных кредитах выросла до 67 с 17% в 2019 году. 

Если ключевая ставка, а с ней и остальные ставки (мы рассказывали, как это устроено) будут снижаться, то заемщики окажутся в выигрыше. Но если она вырастет, то платить по кредиту придется больше. В этом главный риск таких кредитов, поэтому выдавать их людям людям можно только в очень редких случаях (считается, что они хуже компаний понимают суть этого риска). Бизнес легко соглашался на такие кредиты в расчете на быстрое снижение ставки. Но вышло иначе. В общем, заемщики попали в идеальный шторм.

Как же тогда всё обходится без банкротств, а банки в прошлом году заработали 3,5 трлн рублей прибыли, почти как в рекордном 2024-м? Выходом стало переоформление кредитов, так называемые реструктуризации: можно продлить срок кредита или причислить накопившиеся проценты к телу долга и оформить новый заем — в общем, что-то подкрутить, чтобы не пришлось объявлять дефолт. «Способ лечения от дефолта — это реструктуризация с подбором правильных параметров кредита для посильной нагрузки», — объяснял первый зампред правления ВТБ Дмитрий Пьянов.

Довольны все: компании получают еще один шанс, банки избегают потерь, а власти — банковского кризиса. Центробанк очень осторожно относится к реструктуризациям, ведь ими можно маскировать проблемы: с виду нормальный банк, а на самом деле у него полно безнадежных кредитов, которые раз за разом переоформляются. Поэтому он требует от банков создавать под реструктурированные кредиты повышенные резервы.

Однако год назад ЦБ неожиданно призвал банки идти навстречу заемщикам и в течение 2025 года соглашаться на реструктуризацию, если есть шанс, что компания выкарабкается. В качестве пряника ЦБ разрешил не увеличивать резервы по таким ссудам и даже (невиданное дело!) задним числом распространил поблажки на кредиты, реструктурированные с июля 2024 года. Под новый год ЦБ повторил рекомендацию, теперь до середины 2026 года.

Кредитный портфель банков всё равно портится, констатирует экономист Егор Сусин. ЦБ к началу февраля относил к проблемными 11,3% корпоративных кредитов на 10,6 трлн рублей, а ЦМАКП зафиксировал кризис плохих долгов и банковский кризис, который протекает в латентной форме благодаря доминированию госбанков и «маскировке проблемных активов банков интенсивной реструктуризацией просроченных ссуд».

Это откладывание сегодняшних проблем на потом. Но разбираться с ними придется. Возможно, трудности заемщиков в самом деле окажутся временными и, когда ставки снизятся, они расплатятся с банками. А если нет, то в будущем у России будут более слабые банки, которым потребуются деньги на пополнение капитала и у которых будет меньше возможностей кредитовать экономику.

Неподъемное место

Трудности не только у федерального бюджета, но и у региональных (мы рассказывали об этом). Центр сейчас не может помочь регионам, наоборот, можно говорить, что он перекладывает на них часть проблем. Он увеличил трансферты только на инфляцию, и регионам приходится больше занимать.

За прошлый год их задолженность перед банками выросла почти втрое — с 228 до 676 млрд рублей, а доля этих кредитов в общем долге регионов увеличилась с 7,2 до 19,4%. Основная часть долга по-прежнему перед бюджетом, но она снизилась с 78,4 до 67,3%.

Проблема тут, как и в случае с федеральным долгом, в стоимости обслуживания. Бюджетные кредиты для регионов почти бесплатны, а ставки по банковским кредитам и облигациям для них еще выше, чем для Минфина. Но регионам деваться некуда, к тому же они по привычке рассчитывают на классический сценарий: в критический момент бюджет выдаст кредит, за счет которого можно будет погасить долг перед банком. Так или иначе, приходится глубоко залезать в будущие доходы, неясно только: свои или центра.

Некоторые также сокращают расходы. Для этого есть две стандартные статьи, объясняла экономический географ, профессор МГУ Наталья Зубаревич. Первая — «Национальная экономика»: в основном это дорожные расходы, а также транспорт. Это одна из самых безболезненных «рубочных» статей, говорила Зубаревич: «Ну, меньше строится дорог, меньше закупается нового транспорта». Вторая статья — это ЖКХ, продолжала Зубаревич: «Ремонтов меньше, замены инфраструктуры меньше».

Результат описал вице-премьер Марат Хуснуллин: инфраструктура изнашивается быстрее, чем обновляется. Когда-то эту проблему всё же придется решать, и чем позже, тем больше ресурсов это потребует.

Неподъемные налоги

Чтобы наполнить раздутый военными расходами бюджет, два года подряд повышали налоги. Первое повышение бизнес перенес относительно легко: в начале 2025 года экономика еще довольно быстро росла, а вот повышение НДС с этого года, когда рост иссяк, стало гораздо более сильным ударом. Главный экономист Альфа-банка Наталия Орлова называла его субсидией от рыночной части экономики в пользу другой ее части, которая связана с ВПК и госзаказами.

Вероятно, налоги продолжат расти: государству нужны деньги. Вопрос, скорее, в том, произойдет ли это в следующем году или позже. Путин допускал, что повышение НДС может быть временным, но налоги снижаются редко, этот «эффект храповика» присущ всем. В России налоги уменьшались во время реформы начала нулевых, а НДС снижали с 20 до 18% с 2004 года, тогда же отменили налог с продаж. Резерв нового повышения налогов существует, уверена Орлова.

Налоговая нагрузка уже выросла с 30,9% ВВП в 2023 году до 34,4% в прошлом, а в этом будет еще больше (прогноз Минфина — 34,6%). По меркам развитых стран это не много, а вот для развивающихся многовато. Российская экономика развивающаяся, для развития ей необходимы инвестиции. Сегодняшние налоги — это вычет из инвестиций и будущего экономического роста.

Неподъемные инвестиции

С инвестициями, на первый взгляд, как раз всё неплохо. В прошлом году они правда сократились на 2,3%, и в этом тоже ожидается небольшой спад, но перед этим было несколько лет инвестиционного бума. За пять лет, с 2020 по 2024 год, инвестиции выросли на 36,5%, это в 3,5 раза больше, чем ВВП (10,1%), такое было только в нулевые, лучшие годы для экономики. Формально эти огромные инвестиции должны со временем принести отдачу в виде роста экономики, но на деле это зачастую бесполезная, а порой и вредная трата денег и других ресурсов.

Сюда входят вложения в замену иностранного софта, которые, по оценке ЦМАКП, только в 2024 году стоили экономике 1,6 трлн рублей. Почти 2/3 прироста инвестиций составили «здания и сооружения», а это во многом те, что пришлось строить для переброски торговли на Восток. Или пример (и таких немало), который приводит ЦБ в обзоре региональной экономики: предприятие заменило европейское оборудование на китайское — тоже инвестиция.

Даже если не брать закупку вооружений, которая по мировой методологии тоже считается инвестициями, всё это мало что добавляет экономике, если не вычитает из нее. Более того, со временем значительную часть этих инвестиций, вероятно, придется списать, считает Орлова. Сейчас нет выхода: не можешь достать запчасти для европейского оборудования — переходи на китайское. Но когда-то экономика снова откроется, появится альтернатива, и то, что сейчас эффективно, перестанет быть таковым. Тогда импортозамещенный софт, китайское оборудование и др. будет меняться на более конкурентоспособное. Примерно как после распада СССР. Так что огромные инвестиции — не только трата ресурсов, но и отчасти отложенное обязательство по их замене на более продуктивные.

К тому же это проявление технологического отставания. Его сложно увидеть в статистике, но, возможно, это самое главное. Оно накапливается, и количество будет переходить в качество. В «уровне технологичности» инвестиций прогресса почти нет, констатировал ЦМАКП. До войны Россия, пусть и ограниченно, могла использовать плоды глобального технического прогресса, но теперь у нее очень высокие шансы остаться на обочине, отмечал аналитический центр CASE, анализируя перспективы страны на следующие 10 лет.

Замена европейского оборудования на китайское и даже нормальных мессенджеров на MAX, перекрытый доступ к передовым технологиям предопределяют будущее отставание российской экономики в производительности, эффективности. Это, по сути, тоже отложенное обязательство для экономики: сделать апгрейд, когда это станет возможно.