Детям до 16. Зачем подросткам по всему миру запрещают соцсети

Когда в марте 2026 года британское правительство попыталось запретить пользователям до 16 лет доступ в социальные сети, живущий в Лондоне писатель Борис Акунин сравнил такой подход с запретами в СССР, назвав его «бредом», который, пока, «слава богу, не прошел». Его пост в Facebook собрал более 2800 лайков: у тех, кто знаком с репрессиями в СССР и путинской России, подобная попытка государства вмешиваться в частную жизнь вызывает отторжение.  

Однако происходящее в Великобритании — лишь эпизод в глобальной тенденции. Ограничения доступа к социальным сетям для детей и подростков вводят или хотят это сделать по всему миру, в том числе в странах — устойчивых либеральных демократиях.

У этого есть основания, о которых на удивление мало говорят. Публичная полемика часто сводится к штампам: с одной стороны — о вреде фейков, рекламы алкоголя или наркотиков, «бесконечного скроллинга»; с другой — о защите гражданских и политических прав, свободы слова.

Волна ограничений

Пример, на который ссылаются правительства по всему миру, подала Австралия: в 2024 году там приняли закон (он вступил в силу с декабря 2025 года) о запрете лицам младше 16 лет доступа к TikTok, YouTube, Instagram, Snapchat, X и Facebook. Дальше волна ограничений прокатилась по Европе. В ноябре 2025 года Европарламент принял резолюцию с рекомендацией установить общеевропейский минимальный возраст — 16 лет, а подросткам от 13 до 16 лет разрешить доступ в соцсети только с согласия родителей. Дальше это стремительно распространилось по миру.

Ограничения вводятся не только для пользователей, но и для соцсетей. Калифорния, например, для борьбы с зависимостью от соцсетей среди подростков с 2027 года запрещает платформам, включая TikTok, подбирать контент для детей на основе того, чем они поделились, или того, что алгоритм извлек из них. Небраска и Вермонт с этого года запретили для всех пользователей до 18 лет «бесконечный скроллинг» (при пролистывании страница не заканчивается, а открываются новые изображения/посты) и автовоспроизведение видео.

В Бразилии в марте 2026 года вступил в силу «Цифровой статут детей и подростков» (ECA Digital): платформы обязаны привязывать аккаунты пользователей до 16 лет к родительскому контролю, запрещать поведенческую рекламу, направленную на детей, и верифицировать возраст — заявительный подход («мне уже есть 18») признан недостаточным. Запрещена «бесконечная» лента TikTok и Instagram для аккаунтов пользователей до 18 лет. Автовоспроизведение непрошеного контента — стандартная функция YouTube — для них также запрещено. Платформам нельзя отправлять несовершеннолетним «избыточные» push-уведомления, предлагать вознаграждения за время, проведенное онлайн (так бывает в играх 1, 2), или использовать поведенческое профилирование для таргетирования рекламы на детей и подростков.

Технологический дизайн социальных платформ даже стал предметом разбирательств в американском суде: в апреле 2026 года суд в Лос-Анджелесе обязал Meta и Google выплатить $6 млн 20-летней женщине за зависимость от соцсетей, сложившуюся в детстве. Присяжные пришли к выводу, что корпорации намеренно спроектировали платформы так, чтобы вызывать привыкание, — и это нанесло психическому здоровью истицы доказуемый вред.

Во всех странах, вводящих возрастные и прочие ограничения для детей и подростков, ответственность в виде штрафов возлагается на технологические компании. В Австралии они могут доходить до 49,5 млн австралийских долларов (около $36 млн), в Бразилии ограничены 50 млн реалов ($9,4 млн). В Бразилии есть более опасная опция: штраф до 10% от дохода, который корпорация получила в стране. Евросоюз ранее пошел еще дальше: закон о цифровых услугах (Digital Services Act, DSA) для «очень больших онлайн-платформ», число пользователей которых превышает в ЕС 45 млн, предусматривает штрафы до 6% от глобального оборота компании и ограничения на их работу. Аналогичные наказания вводятся в отношении соцсетей в Греции, власти которой запретили пользователям младше 15 лет доступ к Facebook, Instagram, TikTok и Snapchat также со ссылкой на вредный технологический дизайн этих платформ. И так далее.

Как политики объясняют запреты

Публичные обоснования подобных ограничений и наказаний разные. В Австралии акцент делался на защите психического здоровья подростков, снижении у них тревожности и склонности к суицидам. Французские власти говорили о противодействии эксплуатации корпорациями внимания и защите независимости; президент Эмманюэль Макрон заявил, что «эмоции наших детей не продаются и не должны становиться объектом манипуляций ни американских платформ, ни китайских алгоритмов». Премьер Испании Педро Санчес назвал соцсети «несостоявшимся государством, где игнорируются законы», описывая их как место «зависимости, насилия, порнографии, манипуляций и жестокости».

В Малайзии в центре внимания кибербуллинг, сексуальное насилие, мошенничество и радикализация. В Португалии — «воздействие насилия, раннего сексуального контента, игр, вызывающих привыкание, манипулируемых изображений и видео»: согласно местному законопроекту, компании и платформы должны гарантировать, что у них есть способы защитить от этого пользователей 13–16 лет.

Вице-канцлер Австрии Андреас Баблер настаивал, что социальные сети следует регулировать так же, как алкоголь и табак: «В цифровом мире должны быть четкие правила». Премьер Греции Кириакос Мицотакис также сравнивал соцсети с пагубными зависимостями (аддикциями), при которых меняется психическое состояние и люди уходят от реальности: по его словам, запрет нацелен на защиту от «аддиктивного дизайна некоторых платформ и их бизнес-модели, основанной на том, как долго ты проводишь время перед экраном мобильного телефона — что отнимает у тебя детство и свободу». Поэтому аддиктивный дизайн приложений, уверен премьер, должен прекратить существование.

Это перекликается с логикой властей Небраски и Вермонта и лос-анджелесских присяжных. Как сказал канцлер ФРГ Фридрих Мерц, «если дети в возрасте 14 лет проводят за экраном по пять и более часов в день, если вся их социализация происходит только через это средство, то не стоит удивляться дефициту развития личности и проблемам в социальной жизни».

Подобные аргументы имеют под собой вполне научную основу — на нескольких уровнях.

Уровень первый. Онтологический

Он про реальность как таковую. Когда человек существует в мире непосредственного опыта, этот мир постоянно дает ему так называемую обратную связь — об адекватности его действий, устойчивости его убеждений, точности его модели происходящего. Ребенок, который ошибается, сталкивается с последствиями: игрушка ломается, дружба рушится, ожидание не оправдывается. Эта обратная связь фрустрирует — и именно поэтому она работает: она вынуждает в том числе корректировать поведение, пересматривать убеждения, уточнять картину мира. Развитие человека происходит через столкновение с реальностью, которая не подстраивается под ожидания.

Этот механизм, сначала на уровне физиологии, показал еще в середине ХХ века нейрофизиолог Николай Бернштейн (1, 2): любое действие строится через непрерывное сличение фактического результата с ожидаемым, и именно рассогласование между ними запускает коррекцию — без него научение невозможно. Математик и кибернетик Норберт Винер, в то же время работавший над схожими идеями, формализовал этот принцип в общую теорию управления — и именно через кибернетику он вошел в социальные науки. Наконец, швейцарский психолог Жан Пиаже распространил эту логику на когнитивное развитие ребенка: схема не перестраивается, когда реальность ее подтверждает, — она перестраивается, когда расходится с ней. То есть развитие происходит через несоответствие между ожиданием и реальностью.

Соцсети и алгоритмические платформы работают в противоположной логике: они производят не ответ реальности на действия человека, а ответ системы на его предпочтения. Всё происходит «с точностью до наоборот». Когда ребенок считает, что огонь не обжигает — реальность немедленно корректирует это убеждение. Когда он считает, что «все богатые люди несчастны» — алгоритм TikTok подберет ему еще десять подтверждающих видео. Алгоритм оптимизирован под вовлеченность, а не под точность; он подбирает контент, который подтверждает уже существующие установки, а не корректирует их.

Ключевое отличие от реальности: здесь не нужно меняться самому. Не нравится канал — отписался, подписался на другой. Картина мира остается цельной, нет ни фрустрации, ни когнитивного диссонанса. Побочный эффект: это усиливает поляризацию и распространенность дезинформации (но об этом дальше).

Уровень второй. Нейробиологический

Префронтальная кора головного мозга, отвечающая за критическое мышление, оценку рисков, регуляцию импульсов, достигает зрелости примерно к 25 годам, наиболее интенсивно созревая в период 10–17 лет. В это время мозг находится в состоянии максимальной пластичности: формирующие воздействия усваиваются глубже и устойчивее, чем в любой другой период. А платформы прицельно воздействуют на дофаминовую систему мозга, отвечающую за удовольствие, — она в подростковом возрасте уже «разогналась», но еще не имеет зрелого «тормоза». То есть алгоритмы изучают поведенческие сигналы пользователя (время просмотра, лайки, комментарии) и формируют персонализированные ленты, которые максимизируют вовлеченность, провоцируя выброс дофамина — вещества, которое мозг воспринимает как сигнал вознаграждения и требует воспроизвести снова.

Соединение двух факторов — максимальной нейропластичности и системы, структурно заточенной на подтверждение вместо коррекции, — создает специфическую проблему: строительным материалом для модели мира становится среда, которая принципиально не работает так, как реальность.

Уровень третий. Экономический

Бизнес-модель соцсетей строится на том, чтобы не просто подтверждать установки пользователей, но и насыщать их среду аффективно заряженным контентом (вызывающим сильные эмоции, ориентированным на чувства, а не на анализ). Фейковые новости оптимизированы под эмоциональный отклик, потому что именно он обеспечивает распространение в соцсетях. Это не случайность, а особенность экономики внимания: платформы сосредоточены на вовлеченности пользователей.

Для подростка это создает дополнительную проблему: незрелая префронтальная кора хуже справляется с задачей отделения аффекта от суждения, эмоциональный отклик буквально подавляет критическую обработку информации. В результате формируется устойчивая установка: истинно то, что эмоционально резонирует, плюс опровержение воспринимается как атака, а не как информация; сложность и неоднозначность могут восприниматься как ненадежность, признак манипуляции.

Аза Раскин, представляющийся изобретателем «бесконечного скроллинга» (на самом деле, он в лучшем случае один из), не раз сожалел об этом изобретении. Выступая в феврале 2026 года на еще одном процессе против Meta в штате Нью-Мексико, он объяснял, что «не предвидел последствий», охарактеризовав «бесконечный скроллинг» как «один из первых продуктов, спроектированных не просто для помощи пользователю, а для намеренного удержания его онлайн как можно дольше». «По другую сторону экрана находятся тысячи инженеров, которые провели сотни миллионов тестов, используя вашу собственную психологию, чтобы удержать вас там, — говорил он присяжным. — Это нечестная борьба».

По утверждению Раскина, «бесконечный скроллинг» придумали для удобства пользователей, чтобы им не приходилось лишний раз нажимать кнопку «Следующая страница». Похожую историю рассказывал и один из авторов патента на «бесконечный скроллинг». Но платформы сознательно оставили и усилили этот механизм, уже зная о его аддиктивном эффекте, потому что он увеличивал вовлеченность, а это бизнес-модель. По словам Раскина в суде, из внутренних меморандумов и электронных писем компаний совершенно ясно, что все — от топ-менеджеров до рядовых сотрудников социальных платформ — прекрасно знали, что именно они делают, потому что эти компании основаны на вовлеченности. Любое ее снижение сокращает стоимость акций и бонусы сотрудников и позволяет конкурентам вырваться вперед.

Раскин с единомышленниками еще в 2019–2021 годах выступали с предупреждением: техногиганты создают «своего рода изменение климата культуры», последствия которого «разрушают основные системы жизнеобеспечения социальной ткани — от механизмов доверия до основ нашего внимания». Зависимость, отвлечение, дезинформация, поляризация и радикализация — все эти «ураганы», утверждает Раскин, имеют одну общую причину: они связаны с тем, что теперь мы проводим большую часть жизни внутри искусственных социальных систем, которые управляются частными компаниями ради их прибыли.

Даже если эти ураганы прекратятся, их последствия будут ощущаться. Недавнее исследование показало, что алгоритмы соцсетей влияют не только на то, что человек видит сегодня, но и на то, как будет устроено его информационное окружение завтра. Даже если алгоритмы отключатся.

Хвост виляет собакой

Можно сказать, происходит следующее. Когда-то люди, как писали в 1966 году в своем главном труде Питер Бергер и Томас Лукман, создавали наполненную смыслами повседневную «субъективную реальность» без определяющей роли медиа. Ее поддерживали в первую очередь повседневное общение между людьми, которое тогда было жизненной рутиной и создавало массивную ткань «само собой разумеющегося мира». Соцсети и гаджеты всё поменяли и, как выразились в 2017 году исследователи, медиатизировали саму реальность. В результате «глубокой медиатизации» люди всё больше формируют представления о собственной жизни не на основе опыта, социального окружения, а исходя из репрезентаций, предлагаемых медиа. Повседневный опыт начинает осмысляться через категории и нарративы, трансформированные под логику, цели в том числе соцсетей (краткость, эмоциональность, конфликтность).

Архитектура соцсетей (алгоритмы подтверждения предпочтений, аффективное удержание, вовлечение с помощью «бесконечного скроллинга» и пр.) способствует социальной поляризации. Когда не нужно подстраиваться под реальность и достаточно лишь отстаивать подтверждение, общество распадается на герметичные пузыри, внутри которых достоверность, фактологичность, правдивость определяется принадлежностью к группе, а не верификацией.

Для подростка, который проходит интенсивный процесс групповой идентификации, этот механизм особенно нехорош в плане формирования способности рефлексировать. Способ отвечать на вопрос «как я определяю, что является правдой», основанный на эмоциональном резонансе и групповом подтверждении, становится во многом не личной особенностью, а общим операционным режимом части молодых пользователей соцсетей. Это создает некоторый разрыв с институтами, построенными на другой логике — наукой, экспертизой, судом, отчасти с журналистикой. Не потому, что люди «глупы» или «легковерны», а потому что они работают в другой операционной системе познания, сформированной раньше, чем сложился критический аппарат.

В итоге соцсети для многих становятся основной средой формирования представлений о реальности. Но у взрослых накоплен непосредственный ее опыт, а у подростков 12–14 лет модель социальной реальности еще только строится. Если алгоритмическая среда становится для них первичной, то фундамент реальности закладывается деформированным (вот от чего предостерегал Мерц). Это перекликается с тем, что Бергер и Лукман называли различием между первичной и вторичной социализацией: первичная формирует базовую онтологию («как устроен мир»), вторичная добавляет к ней институциональные знания («как устроено общество»). Подросток еще находится в зоне первичной социализации — и платформы туда вторгаются, а противопоставить ему особо нечего. Ведь базовые критерии реальности и истины усваиваются в раннем опыте как само собой разумеющееся — не через рефлексию, а через повседневную практику. 

К чему приводят запреты

Всерьез обсуждать это слишком рано, но исследователи, конечно, пристально за этим наблюдают. По горячим следам можно сделать вывод, что большая часть австралийских подростков ушла из соцсетей. VPN, конечно, помогает: после введения запрета пятая часть несовершеннолетних продолжила пользоваться соцсетями. Но опасения, что остальные перейдут на незапрещенные им платформы, не оправдались. Остается проблема замещения: без соцсетей подросток попадает не в «реальность», а в какую-то другую цифровую среду, долгосрочные последствия всего этого пока изучаются.

Проблему замещения частично решили в Нидерландах, запретив два года назад использование смартфонов в школах. Недавнее исследование в 317 школах показало, что после запрета около 75% респондентов сообщили об улучшении концентрации внимания на уроках. Почти две трети заявили об улучшении социально-психологического климата, а у примерно трети выросла успеваемость. Другой опрос показывает, что в школах стало меньше случаев буллинга. Впрочем, еще одно исследование значимых различий не выявило. Тем не менее правительство Нидерландов хочет запретить пользователям младше 16 лет соцсети — Instagram, TikTok и Snapchat.