Как соцсети изменили нашу жизнь

Борьба властей с YouTube, Instagram, WhatsApp, Telegram и другими платформами возмутила россиян больше многих других репрессивных мер. Виртуальный мир не такой уж виртуальный, он давно стал непосредственной частью нашей повседневности.

Мы, пользователи, являемся одновременно и потребителями, и производителями контента социальных сетей, и в обеих ипостасях они взаимодействуют с реальными нами. А исследователи это взаимодействие изучают.

Мы как потребители

Начнем с нас как потребителей — для чего мы пользуемся соцсетями? Мы создаем профили, где можем менять имя, поставить аватар и создать новую личность, которая оперирует в сети. Или даже несколько, ведь каждая платформа стимулирует свою версию: профессиональный LinkedIn-Я, эстетичный Instagram-Я, остроумный Twitter-Я…

В реальной жизни мы, конечно, тоже меняем образы, но это значительно сложнее. Онлайн же переключение между «версиями себя» — это вопрос пары кликов.

Поиск друзей. А теперь и партнеров. Мы находим друзей онлайн и, казалось бы, теперь легче поддерживать общение с большим числом людей. Но в действительности мы заменяем одну реальность другой. Исследование на данных Facebook показывает интересный механизм: соцсети позволяют нам находить «своих» — людей с похожими взглядами и интересами — по всей стране, минуя географию. Казалось бы, прекрасно! Но у этого есть цена: чем сильнее в округе развиты такие однородные онлайн-связи, тем меньше люди социализируются офлайн — реже ходят в бары, рестораны, на спортивные мероприятия. Причем этот эффект значимый.

Параллельно ослабевает и местный социальный капитал: люди с разными доходами реже общаются между собой, а политические взгляды внутри одного округа становятся более поляризованными. Получается парадокс: технология, обещавшая «смерть расстояния», на деле разрушает близкие, локальные связи — те самые, что держат сообщества вместе.

То же самое касается романтических отношений. Всё больше людей находят партнеров не в кругу общих знакомых, на вечеринках или в клубах по интересам, а в дейтинговых приложениях, и это меняет само наше отношение к культуре свиданий и к тому, как складываются реальные отношения. Одно из исследований показывает это на примере студенческих братств и сестричеств (fraternities и sororities) — закрытых студенческих сообществ в американских колледжах, которые объединяют студентов для совместного проживания, общения и вечеринок. Именно через них Tinder распространялся на старте, поэтому их участники начали пользоваться приложением раньше и активнее остальных однокурсников.

После появления Tinder у студентов из этих сообществ заметно выросло число сексуальных партнеров, и они стали чаще вступать в случайные связи по сравнению с однокурсниками. При этом речь не только о том, что партнеров стало больше: на стабильность отношений (например, совместное проживание) приложение не повлияло, зато усилило «текучесть» — люди стали больше искать и чаще менять партнеров, не торопясь переходить к устойчивым отношениям. То есть Tinder не просто облегчил поиск партнера — он сдвинул саму норму поведения внутри этих социальных групп в сторону экспериментов и необязывающих связей.

Информация, настроение и… преступления. Мы потребляем новости, открываем для себя новые места, строим туристические маршруты по рилсам в Instagram — соцсети заменили нам сразу и газету, и Lonely Planet, и сарафанное радио. Всё зашло настолько далеко, что речь не только об информации, но и о реальных действиях на ее основе. Даже о преступлениях. Например, исследование показывает, что в городах, где социальные сети распространялись быстрее, росло число людей, разделяющих ксенофобские взгляды, и преступлений на почве ненависти — особенно там, где националистические настроения уже присутствовали.

Механизм прост: соцсети помогают «единомышленникам» найти друг друга поблизости, что облегчает координацию и переход от слов к действиям. Параллельно платформы способствуют развитию радикальных взглядов у одних, а другую часть, наоборот, заставляют скрывать свое мнение, искажая наше представление о настроениях в обществе, о принятых в нем нормах. И ксенофобия растет.

Развлечения. Короткие видео, музыка, концерты, а теперь и стриминги — мы проводим в них столько времени, что Facebook конкурирует уже не с другими мессенджерами, а с YouTube за наши часы. Соцсети превратились из «дополнения» к жизни в основной способ проведения досуга. 

Что же будет с традиционными форматами? Здесь сталкиваются две противоположные тенденции. С одной стороны — взрывной рост коротких вертикальных форматов: ленты TikTok, Reels и YouTube Shorts приучают к 30-секундным роликам, и среди кинокритиков уже звучат опасения, что привычка к такому потреблению меняет восприятие повествования, из-за чего большое кино с медленным темпом начинает казаться зрителю «слишком долгим» и затянутым. С другой стороны, большое кино под клиповый ритм не подстраивается — наоборот, оно делает ставку на то, чего телефон не даст: театральное «событие», ради которого стоит выйти из дома, и вопреки тренду, киноленты удлиняются, чтобы оправдать поход в зал. Но этот поход всё чаще заменяется просмотром дома: мировая посещаемость кинотеатров падает, отчасти из-за доступности фильмов на стриминговых платформах.

Ментальное здоровье. Связь соцсетей с самочувствием — пожалуй, самая обсуждаемая тема. Так, распространение Facebook среди студентов значимо ухудшило их ментальное здоровье, показало исследование: выросли симптомы депрессии и тревожности. Ключевой механизм здесь — социальное сравнение. Постоянное наблюдение за «отредактированными» жизнями других искажает восприятие собственной. И дело не только в сравнении — быть «в курсе трендов» стало социальным мерилом само по себе.

Помимо этого, мы не можем взять и перестать сидеть в социальных сетях, ибо они создают «коллективные ловушки»: многие пользователи признаются, что предпочли бы, чтобы соцсетей вообще не существовало — но пока они существуют, отказаться от них означало бы выпадение из контекста и трудности в поддержании общего разговора. Получается, что наше время распределяется не в соответствии с нашими истинными предпочтениями, а под давлением необходимости быть осведомленным о чужой жизни, быть в тренде. Это, конечно, в дополнение к простому механизму привыкания — проверять соцсети становится привычкой.

Однако мы не просто привыкаем к соцсетям, нас притягивает в них токсичный контент. Исследователи показали это, проведя простой эксперимент: они скрывали токсичные посты у части пользователей Facebook, YouTube и тогда еще Twitter (сейчас Х). Эти пользователи стали проводить в соцсетях заметно меньше времени, потреблять меньше контента и видеть меньше рекламы — то есть платформы теряли деньги. Кроме того, участники эксперимента стали публиковать менее токсичный контент — агрессия в ленте, оказывается, заразна. Наконец, часть пользователей просто мигрировала на другие, «нетронутые» экспериментом платформы.

Дополнительный опрос показал, почему это работает именно так: токсичный контент пробуждает в нас любопытство — мы не можем пройти мимо ссоры, скандала или хейта, даже если он нас расстраивает. Всё как в реальной жизни: скандал, авария, пожар часто собирают толпу зевак. Вывод неутешительный: «здоровая» среда снижает вовлеченность, и наоборот. Бизнес-модель заставляет соцсети занимать ту сторону, которая нам вредит. 

Это подводит ко второй ипостаси нас, уже как производителей: что мы еще создаем помимо токсичного контента?

Мы как производители

Большая часть исследований касается наших реакций на чей-то контент, но лайки и тем более распространение — это тоже производство контента.

Распространение фейков. Обычные пользователи — не СМИ и не редакции — оказались главным каналом распространения дезинформации. Но что с этим можно сделать? Полевой эксперимент на французских пользователях Facebook во время выборов в Европарламент 2019 года принес два важных вывода. Во-первых, фактчекинг работает: когда рядом с ложным утверждением показывали его опровержение, репосты падали почти вдвое (на 45%). Причем неважно, был ли фактчекинг «принудительным» (показывался автоматически) или добровольным (пользователь сам решал, смотреть его или нет) — эффект почти одинаковый. Помечать фейки рекомендовали и авторы исследования, показавшего, что люди репостят их на 70% чаще, и распространяются они в несколько раз быстрее, чем правдивые сообщения.

Во-вторых, и это, пожалуй, самое интересное: каждый дополнительный клик, который нужно сделать, чтобы поделиться фейком, существенно снижает вероятность того, что им поделятся. То есть огромная часть распространения дезинформации — это не идеологический выбор, а просто инерция: лайк, репост, едем дальше. Малейшее усложнение интерфейса (усиление трения, на языке экономистов) разрушает эту цепочку, но наши платформы пока силой трения не обладают.

Эхо-камеры. Это, пожалуй, самый известный эффект соцсетей: мы оказываемся в информационном пузыре, в котором слышим в основном то, что соответствует нашим взглядам, а альтернативные точки зрения если и доходят до нас, то в карикатурном виде. Мы строим такие эхо-камеры вместе с платформами: подписываемся на близких нам по духу и отписываемся от раздражающих, а алгоритмы усиливают этот эффект. Эксперимент на Facebook показал это напрямую: даже когда пользователь сам подписывается на издание с противоположными взглядами, алгоритм соцсети систематически реже показывает ему оттуда посты. То есть соцсеть не просто отражает наши предпочтения — она их тихо усиливает, отфильтровывая то, что могло бы их пошатнуть.

Хорошая новость из того же исследования: когда «чужие» новости все-таки доходят до нас, отношение к оппонентам смягчается. Враг становится менее демоническим.

Может, всё не так плохо? Увы, картина сложнее. Исследование на Reddit показывает, что сторонники противоположных партий часто читают одни и те же источники — полностью изолированных «правого» и «левого» интернетов в чистом виде нет. Различаются не источники, а наше внимание: самые убежденные склонны игнорировать или отрицать плохую новость о «своих», а такую же о чужих — охотно обсуждать и распространять. Эхо-камера, получается, — это не только стена вокруг человека, но и фильтр у него в голове. И это самое неприятное: от такого пузыря не спасет ни смена платформы, ни «честный» алгоритм — мы всё равно прочитаем ленту по-своему или выборочно.

Политическая мобилизация. Социальные эффекты в сетях оказались настолько мощными, что нейтрализуют даже воздействие альтернативных источников из офлайна, например телевидения. Когда государственное ТВ транслирует одну картину мира, а соцсети — другую, побеждает та среда, где у людей есть единомышленники и возможность действовать сообща.

Эту трансформацию хорошо описывает Мартин Гурри в книге «Восстание публики» (The Revolt of the Public). Его основной тезис: до эпохи соцсетей у элит — правительств, медиа, экспертов — была монополия на информацию, а значит, и на легитимность. Публика получала отфильтрованную версию реальности и, в основном, ей доверяла. Соцсети сломали эту монополию: теперь любой провал власти — ложь чиновника, неудачная операция, экономический просчет — становится виден миллионам в реальном времени, без посредников.

Эта новая механика поразительно последовательна. Соцсети сыграли ключевую роль во время «арабской весны»: причины для недовольства копились годами, но Facebook, YouTube и Twitter мобилизовали людей и позволили им координировать действия (1, 2). Движение Occupy Wall Street родилось из поста в блоге журнала Adbusters и хештега в Twitter, а «Желтых жилетов» во Франции — из видео и групп в Facebook, без партий и профсоюзов. Протесты в Гонконге против закона об экстрадиции в 2019 году координировались через Telegram, а дальнобойщиков в Бразилии в 2018 году — через WhatsApp.

Эти движения объединяет не идеология (она у них как раз разная — от левой до правой, от светской до религиозной), а сама механика: горизонтальная, без лидеров, без согласованной программы, но способная за считаные дни вывести на улицы миллионы. Соцсети не просто дают людям новый способ обсуждать политику — они меняют саму нашу способность мобилизоваться в реальности. Раньше для массового протеста нужны были партия, профсоюз, церковь или хотя бы редакция — структуры, которые годами собирали людей и удерживали их вместе. Сегодня может хватить поста и хештега. Что мы делаем с этой новой силой — уже другой вопрос.

Реальный виртуальный мир

И вот тут круг замыкается: раз виртуальный мир оказывает такое влияние на нашу жизнь — как частную, так и общественную, — то туда приходит реальное государство. Мы рассказывали, как и почему страны массово вводят возрастной ценз для доступа в соцсети и запрещают смартфоны в школах. Но этим дело не ограничивается.

Ваш контент — ваш документ. Если соцсети дают людям силу выходить на улицы, государство начинает относиться к ним как к официальному документу. Самый свежий пример — весной 2025 года, после волны пропалестинских протестов в кампусах американских университетов, администрация США ввела новое правило: соискатели студенческих виз (категории F, M и J) обязаны сделать свои аккаунты в соцсетях публичными, а сотрудники консульств теперь проверяют их перед выдачей визы. Старый пост, неудачная шутка, репост — всё это теперь часть вашего «дела» при пересечении американской границы. Логика тут прямая: раз протест начинается со страницы в Facebook, проверим ее до того, как человек въедет.

Налоговые и таможенные службы разных стран давно используют содержание наших соцсетей (1, 2, 3). Их интерес сугубо меркантильный: выявить тех, кто уклоняется от платежей в казну. Одни при низких официальных доходах постят фотографии роскошной жизни, другие сделали дорогую покупку за границей и хотели пройти через зеленый коридор, третьи уверяют, что не являются налоговыми резидентами, но соцсети выдают место реального проживания. Виртуальное и реальное окончательно перестали быть разными мирами.

Это работает и в обратную сторону — не только против обычных людей, но и против тех, кто привык действовать в тени. Расследовательская журналистика пережила настоящую революцию благодаря тому, что все мы теперь оставляем цифровой след. Bellingcat — коллектив, начавший с энтузиаста, разбиравшего у себя дома видео из Сирии, — в своей книге We Are Bellingcat описывает, как открытые данные изменили само понятие доказательства. Селфи российского солдата с геолокацией, отражение в окне на чьей-то фотографии в Twitter, метаданные опубликованного видео, трек пробежки охранника президента в Strave — всё это позволило установить, кто сбил MH17, идентифицировать отравителей Скрипалей и Навального, документировать военные преступления, определить локацию главы государства. Раньше для такого расследования требовались разведслужбы и годы работы; теперь команда из нескольких человек с интернетом может за недели сделать то, что меняет международную политику.

Так что соцсети — это палка о двух концах: они дают государству инструмент следить за гражданами, но и гражданам — инструмент следить за государством и теми, кто привык быть невидимым.

***

Виртуальное давно стало реальным, и наоборот. Мы не только переносим часть жизни в сеть, но и приносим из сети в офлайн всё то, что там сформировалось: убеждения, привычки, отношения, страхи и даже преступления. Вопрос в том, готовы ли мы к тому, что последует из-за этого расширения реальности.