Как фейки влияют на выборы

Уже по меньшей мере десять лет освещение почти любых выборов не обходится без упоминаний фейков и кампаний по дезинформации. Причем нередко речь идет не столько о внутриполитической борьбе, когда кандидаты — лично, анонимно или через посредников — лгут об оппонентах, сколько об иностранных операциях вмешательства (foreign information manipulation and interference, FIMI). Наиболее часто в их проведении обвиняли Кремль — расследователи находили следы подобного вмешательства в США, Германии, Венгрии, Молдове, Армении и других странах, в том числе по всему ЕС на выборах в Европарламент в 2024 году.

Сам факт того, что перед выборами распространяется много фейков, не вызывает сомнения. Как и то, что по меньшей мере часть из них явно вбрасывается в национальное медиапространство извне. Однако насколько оправданны опасения, что фейки могут переубедить достаточное количество избирателей и привести к победе кандидата, который без такого вмешательства не смог бы победить?

А как это узнать?

Этой темой занимаются не только журналисты-фактчекеры, но и академические исследователи, которые выпустили десятки и сотни статей о роли дезинформации в современном обществе. Несколько лет назад группа ученых из Ирландии задалась вопросом: как часто их коллеги, исследующие эту проблему, изучали влияние фейков именно на действия человека. Всего в подборку вошли 555 статей, опубликованных в 2016–2022 годах. Оказалось, что подавляющее большинство этих исследований были посвящены тому, верят ли люди в дезинформацию и могут ли отличить ее от корректных утверждений. И всего 1,5% работ фокусировались на том, как дезинформация меняет поведение людей.

Такая ситуация вполне объяснима. Разработать надежный дизайн для исследования о том, как потребление фейковых новостей влияет на реальные действия людей, по меньшей мере очень сложно, а то и вовсе невозможно. Например, в таких случаях ученый должен почти полностью контролировать информационное потребление испытуемых. Даже если ему удастся получить согласие на доступ к их лентам в соцсетях или перепискам в мессенджерах, останется еще огромная часть информации, контроль над которой попросту невозможно установить: разговоры с коллегами в офисе, друзьями в баре и родственниками на кухне, телевизионные программы и печатные издания, агитационные листовки и рекламные баннеры, случайно услышанные разговоры в очереди или в лифте. В свою очередь, тотальный контроль вызывает уже этические вопросы. То же самое касается и контрольной группы, которую, наоборот, нужно будет каким-то образом всячески ограждать от фейков.

В контексте выборов ситуация становится еще сложнее. Как понять, что именно на протяжении многомесячной избирательной кампании побудило избирателя проголосовать определенным образом? Фейковые новости? Неудачное выступление на дебатах кандидата, за которого избиратель изначально планировал голосовать? Вполне реальный скандал в его окружении? Успешная агитация других кандидатов? Изменение экономической ситуации или личных обстоятельств избирателя?

И даже если ученый смог придумать, как измерить влияние именно фейковых новостей, в его работе все равно будет слабое место. Чтобы точно знать, что участник исследования проголосовал за кандидата, которого он назвал ученым, последние должны увидеть его бюллетень. При этом тайна голосования — один из основополагающих демократических принципов. Не будет ли в таком случае поведение исследователя, изучающего иностранные операции вмешательства, в каком-то смысле отдельным вмешательством? Тем более что это не условное испытание лекарств, где доброволец рискует только своим здоровьем и поэтому отвечает исключительно за себя. Если снабжать участника исследования о фейках и выборах дезинформацией, а потом проверить, как он проголосовал, это, весьма вероятно, может повлиять на результаты выборов — пусть незначительно, но повлиять.

В этой ситуации ученые вынуждены искать неочевидные способы ответить на исследовательский вопрос.

Вариант первый: естественный эксперимент

Ученые любят пример Северной и Южной Кореи: народ был разделен на две части, каждая из них пошла своим путем, прошло больше чем полвека — и вот результат. Это называется естественный эксперимент. Похожим методом воспользовались итальянские исследователи — они выбрали два избирательных округа с похожим медиапространством, но разными привычками в медиапотреблении и решили сравнить результаты голосования в этих округах. Объектом изучения стал итальянский регион Трентино — Южный Тироль на границе с Австрией. Там проживают итало- и немецкоязычные избиратели; первые сконцентрированы на юге региона, вторые — на севере, а билингвов сравнительно немного. При этом, когда речь идет о национальных выборах, дезинформация распространяется преимущественно на итальянском языке, то есть немецкоязычные избиратели меньше сталкиваются с ней. Ученые отмечают, что в этом смысле их методология не идеальна, но настаивают, что вероятность искажения невелика. Во-первых, у производства фейков всегда есть экономическая составляющая, и вкладываться в контент на небольшую немецкоязычную аудиторию одной итальянской провинции просто невыгодно. Во-вторых, эмпирический опыт исследователей показывает, что предвыборные фейки в Италии скорее направлены против конкретных политиков, а не широких тем вроде миграции, поэтому «экспорт» такой дезинформации из Германии или Австрии имел бы слабый эффект.

Исследователи изучили, какие фейки лайкали и репостили пользователи Facebook в обеих частях региона и как там проголосовали за разные партии на выборах 2018 года. Выяснилось, что в муниципалитетах, где было больше италоязычных избирателей, сначала чаще подписывались на аккаунты, распространявшие дезинформацию на тему выборов и политики в целом, а затем чаще голосовали за популистские партии.

В то же время исследователи не видят оснований считать, что связь между фейковыми новостями и изменением электоральных предпочтений носит причинно-следственный характер: «Большая часть роста голосов за популистские партии не может быть объяснена ни воздействием фейковых новостей, ни ранее существовавшими предпочтениями при голосовании. Это не означает, что дезинформация — не проблема, но фейковые новости нельзя считать основной причиной роста популизма». 

Вариант второй: до и после

Группа ученых из США, Мексики и Японии выбрала другой метод — узнать, как изменилось бы поведение избирателей, если бы они узнали, что во время недавних выборов про одного из кандидатов распространяли неправду. 

В 2018 году на пост президента Мексики претендовал правоцентрист Рикардо Анайя. В предвыборных опросах он уверенно занимал второе место, за полгода до голосования отставание от лидера составляло менее 8%. Вскоре прокуратура предъявила Анайе обвинение в отмывании денег, эта новость широко освещалась в прессе. После выборов, на которых Анайя финишировал вторым, ведомство сняло с политика обвинения.

Полтора года спустя ученые собрали среди мексиканцев, не голосовавших за Анайю, репрезентативную выборку и разбили ее на три группы. Первой показывали газетную статью об отсутствии доказательств против Анайи, второй — официальное заявление прокуратуры о прекращении расследования, третья была контрольной. Затем всех респондентов спросили: «Если бы вы могли вернуться в день выборов, проголосовали бы вы иначе? Если да, то за кого?»

Утвердительно на первый вопрос исследователей ответили примерно 20% участников в каждой из групп. Каждый третий из них признал, что теперь отдал бы предпочтение Анайе. Свое мнение чаще меняли респонденты, отметившие, что считают собственный уровень политической компетентности невысоким.

Исследователи признают, что у их работы есть свои ограничения: и не самая большая выборка, и проведение опроса спустя много месяцев после дня голосования (избиратели уже могли забыть, за кого и почему голосовали), и возможное желание переголосовать из-за недовольства нынешним президентом. Однако они настаивают, что в случае действительно широко распространившейся фейковой новости ее влияние на результат выборов может быть вполне реальным. Впрочем, если следовать логике авторов, из-за безосновательных обвинений в отмывании денег Анайя недополучил считанные проценты — а проиграл в итоге более 30%.

Вариант третий: эксперименты и модели

В 2017 году ученые из Мангеймского университета попробовали выяснить, как дезинформация влияет на немецких избирателей в преддверии очередных выборов в Бундестаг. На основе публикаций местных фактчекинговых проектов они подготовили выборку из нескольких фейковых новостей, появлявшихся в немецком медиапространстве перед выборами, а также добавили в нее реальные новости и «плацебо» — абсолютно выдуманные новости, которые, однако, в СМИ и соцсетях не появлялись. Трижды — примерно за 2,5 месяца до выборов, за 2,5 недели до выборов и сразу после выборов — такие подборки показывали почти 1000 респондентов и просили их оценить достоверность новостей. Параллельно испытуемых спрашивали, за какую партию они собирались проголосовать или, в последнем случае, уже проголосовали.

На основе полученных данных ученые построили несколько моделей и сделали такие выводы. 

Во-первых, хотя в среднем уровень ознакомления с фейковыми новостями был низким, отдельные избиратели сталкивались с ними довольно часто: 43% респондентов сообщили, что в реальности не видели ни одной такой новости, а 18% встречали пять и больше (единовременно испытуемым показывали не более семи). 

Во-вторых, большинство участников исследования, планировавших голосовать за ту или иную партию, судя по всему, за нее и проголосовали. Однако чем больше верил в дезинформацию респондент, который собирался отдать предпочтение правившему тогда Христианско-демократическому союзу (CDU) во главе с Ангелой Меркель, тем с большей вероятностью он в итоге голосовал за его конкурентов. Причем не только за «Альтернативу для Германии» (AfD), которая на политическом фланге расположена правее CDU, но и (в меньшей степени) за социал-демократов (SPD), партнеров Меркель по коалиции. Аналогичных тенденций в отношении других партий зафиксировано не было. Иными словами, фейки могли повредить лидеру правящей коалиции, причем, вероятно, в первую очередь через переубеждение «радикалов» среди сторонников партии — более правых увести по политическому спектру правее, в сторону AfD, а более левых — левее, к SPD. Никаких оценок того, о какой доле избирателей может идти речь, исследователи не привели.

Вариант четвертый: твиты и опросы

Пожалуй, главное исследование на тему фейков и выборов было опубликовано в 2023 году в журнале Nature Communications. Ученые составили репрезентативную выборку из почти 1500 американских избирателей и получили у них разрешение на доступ к их аккаунтам в Twitter (ныне — X) за полгода перед выборами президента США в 2016 году. В лентах пользователей исследователи искали твиты, связанные с российской операцией вмешательства в рамках той кампании. Также они дважды опросили добровольцев до дня голосования и один раз после, в том числе задав вопросы, кому они планировали отдать предпочтение и за кого в итоге проголосовали.

Выводы этой группы ученых пересекаются с результатами их немецких коллег.

Во-первых, хотя 70% респондентов столкнулись хотя бы с одной фейковой новостью, 70% всех просмотров пришлось всего на 1% участников исследования. При этом прямо перед выборами респонденты ежедневно видели около четырех дезинформирующих твитов — и еще более 100 твитов от национальных СМИ.

Во-вторых, количество просмотров прямо зависело от партийных предпочтений избирателей: чем сильнее пользователь ассоциировал себя с Республиканской партией США, тем больше фейков ему показывали (в среднем в девять раз больше, чем стороннику демократов или независимому). Иными словами, дезинформацию про демократов показывали тем, кто и так проголосовал бы за кандидата-республиканца (им на выборах 2016 года был Дональд Трамп, который в итоге и победил). К тем же выводам пришли в своих работах и другие ученые, изучавшие распространение дезинформации в Twitter и X.

Наконец, исследователи сопоставили данные по лентам испытуемых в Twitter с их ответами до и после выборов, а затем построили модель для оценки того, могло ли российское вмешательство повлиять на итоги. Никаких статистически значимых подтверждений этому по итогам анализа получено не было, российские фейки в 2016 году могли прибавить Трампу не более 0,7% голосов. При этом авторы оговариваются, что их исследование основано на наблюдениях, поэтому нельзя с уверенностью говорить о причинно-следственных связях между потреблением российской дезинформации и изменением электоральных предпочтений.

«Почти все существующие исследования сосредоточены на том, насколько широко распространяются спонсируемые государством твиты, но даже широкое распространение не означает, что такие твиты эффективны в изменении отношения граждан или их поведения на выборах», — констатирует соавтор исследования, Ян Зилинский из Технического университета Мюнхена.

Вариант пятый: смена фокуса

Чешские исследователи, принимая во внимание все методологические сложности, предложили в принципе изменить подход: не оценивать влияние ложной информации на избирателей, а попытаться понять, сколько из них в целом могут быть ей подвержены. Перед выборами 2021 года они представили респондентам 16 «фактов»: четыре реальные новости, четыре публиковавшихся в действительности предвыборных фейка, четыре конспирологических утверждения и четыре полностью выдуманных и никогда не появлявшихся в медиа утверждения-«плацебо». Оказалось, что лишь 25% опрошенных поверили хотя бы двум реально опубликованным фейкам и почти 40% — конспирологии. Примечательно, что 28% избирателей посчитали ложными все четыре правдивые новости, с которыми им предложили ознакомиться.

Затем ученые разделили респондентов на четыре группы — от наиболее подверженных дезинформации к наименее — и провели дополнительные опросы. Исследователи отмечают: «Экономическое положение, уровень образования, возраст и пол, по-видимому, не играли существенной роли в способности отличать фактически верные утверждения от ложных». В первой группе скорее оказывались те, кто чувствует себя недооцененным, скептически настроен в отношении будущего (как своего личного, так и общества в целом), а также верит в конспирологические теории. 

Хотя наиболее подверженные дезинформации избиратели участвовали в выборах примерно столь же активно, как и респонденты из других групп, они чаще были убежденными сторонниками определенных партий, обычно популистских или антисистемных. «53% опрошенных [в этой группе] знали, как они проголосуют, за несколько месяцев до выборов. Здесь мы обнаружили интересный парадокс — значительная часть респондентов, уязвимых к дезинформации, на самом деле была довольно невосприимчива к ложным сведениям, появляющимся в преддверии выборов, поскольку их вряд ли можно было переубедить в их избирательном поведении. Для этой группы более важным фактором является долгосрочное взаимодействие с общими теориями заговора, которые усиливают их негативное восприятие ситуации в обществе», — отмечают исследователи.

Еще одно наблюдение, которое они сделали, заключается в том, что избиратели — по крайней мере, чешские — охотнее верят в дезинформацию о партиях, в которых они уже разочаровались и за которые и так не собираются голосовать. Ученые объясняют: «Это не заставляло их менять свой выбор — поскольку они все равно не поддержали бы эту партию — но укрепляло их уже сформированную позицию. <...> Они были готовы поверить любому негативному утверждению о ней — даже если это была дезинформация или “плацебо”». 

Бороться или не бороться?

Сложившийся сейчас в академической среде консенсус можно сформулировать так: нет никаких существенных доказательств, что фейки могут значимо повлиять на итоги голосования. Наиболее активные потребители дезинформации — это сравнительно небольшая группа избирателей, обычно и так имеющая устойчивые политические предпочтения. В фейки про тех, за кого люди не планируют голосовать, они верят охотнее. Избирателей условной левой или либеральной партии нельзя с помощью дезинформации заставить проголосовать за условных консерваторов. А растущие рейтинги популистов, особенно правых, объясняются не только и даже не столько фейками в их пользу. 

Из этого консенсуса обычно делают один из двух выводов. Первый можно свести к «не так страшен черт, как его малюют» — пусть сочиняют и распространяют фейки, ничего делать для борьбы с ними не нужно. Второй, по сути, противоположен: доказательств, что фейки могут существенно повлиять на итоги выборов, нет, но нет и подтверждений, что они точно не могут. Именно поэтому западные политики постоянно предупреждают избирателей об опасности иностранного вмешательства, а госучреждения и фонды выделяют миллионы евро на борьбу с дезинформацией.

Здесь было бы честным задаться вопросом: а помогает ли фактчекинг нивелировать возможное воздействие фейков? Исследовательская группа, в которую вошли Сергей Гуриев и Екатерина Журавская, изучила, как на французских избирателей повлияли заявления ультраправого политика Марин Ле Пен во время президентской кампании 2017 года. Они отобрали три высказывания Ле Пен на тему миграции, которые были основаны либо на прямой дезинформации, либо на явном преувеличении. К каждому из этих высказываний написали короткие опровержения, основанные на официальных данных. Почти 2500 респондентов разбили на четыре группы: первой показывали только заявления Ле Пен, второй — только официальные данные, третьей — сначала заявления, потом официальные данные, четвертая была контрольной. Всем участникам исследования также задавали вопросы об их желании проголосовать за Ле Пен на выборах. 

Выяснилось, что респонденты из первой и третьей группы выражали сопоставимую готовность поддержать ультраправого кандидата, а среди тех, кто и так планировал за нее голосовать, эти показатели были еще выше. Исследователи заметили: хотя ознакомление с официальной статистикой повысило уровень знаний опрошенных, оно не повлияло на их политические выводы. Впрочем, отмечают ученые, они показывали респондентам лишь очень короткие (одно-два предложения) тексты, основанные в каждом случае на одном факте, а не полноценные разборы, которые публикуют фактчекинговые проекты.

Зачем тогда нужны фактчекеры? Мы опровергаем фейки — но исследования показывают, что серьезно повлиять на итоги выборов эти фейки не могут. А некоторые ученые и вовсе демонстрируют, что предоставление фактически корректной информации не заставляет отказаться от поддержки политиков, использующих в аргументации ложь и манипуляции.

На этот вопрос есть несколько возможных ответов.

Во-первых, от задумки академического исследования до публикации его результатов проходят годы. Внимательный читатель мог заметить, что упомянутое выше исследование о выборах в США было опубликовано спустя более чем шесть лет после кампании. За это время Twitter успел сменить название и владельца, появились TikTok и другие новые платформы, производство дипфейков стало как никогда доступным, а все больше интернет-пользователей стали получать информацию через чат-ботов. Так что академические статьи не отражают текущий момент — и никогда не будут.

Во-вторых, фактчекеры по сути создают огромный архив с разборами фейков, который затем можно использовать для самых разных целей. Наиболее перспективный — построение на его основе курсов медиаграмотности. Ведь, как уже писали «Важные истории», привить людям критическое мышление и научить их работать с информацией — куда более эффективный подход, чем пытаться их переубедить.

Наконец, мы просто верим в то, что истина существует, и она сама по себе ценность. Ведь опасность фейков состоит не в том, что благодаря ним можно заставить людей проголосовать за определенного кандидата. Настоящая угроза — это разрушение целостной картины мира, отражающей реальность.