Диктатура в рассрочку: как угасают современные демократии

Казалось бы, образцовая демократическая история: люди устали от коррупции, пропаганды, ухудшения качества жизни, объединились и выгнали многолетнего правителя. В апреле 2026 года партия «Фидес» венгерского премьера Виктора Орбана проиграла выборы, и он освободил кресло, которое занимал 16 лет. Оппозиционная партия «Тиса» при явке под 80% получила 141 из 199 мест в парламенте — конституционное большинство, достаточное для того, чтобы переписать правила, которые Орбан годами создавал под себя.

Но первые месяцы нового правительства показали, насколько эта история сложнее. Сменить премьера оказалось проще, чем созданный им политический порядок. За годы правления «Фидес» люди Орбана возглавили прокуратуру, высшие суды и медиарегулятор, получили контроль над госкомпаниями, университетами и значительной частью медиарынка.

В августе венгерский парламент избрал президентом бывшего главу Верховного суда Андраша Баку, которого Орбан когда-то досрочно снял с должности. И новые власти получили от «Фидес» обвинение в авторитаризме: ради замены прежнего президента парламент сократил срок его полномочий конституционной поправкой. Так борьба с наследием автократа поставила неприятный вопрос: можно ли быстро демонтировать захваченное государство, не повторяя методы его захвата?

И всё же главный вопрос: как страна, вступившая в Европейский союз в качестве устойчивой парламентской демократии, вообще попала в такую ситуацию?

Смерть без похорон

Политологи называют ее «демократическим откатом»: движение от демократии обратно в сторону авторитаризма. В XX веке это часто происходило очень прямолинейно. В Чили в 1973 году военные окружили президентский дворец, убили Сальвадора Альенде, свергли правительство, распустили парламент и приостановили действие конституции. В Перу в 1992 году уже избранный президент Альберто Фухимори при поддержке армии сам закрыл парламент, приостановил конституционные гарантии и начал править указами. 

Сегодня эти способы не исчезли, но стали исключительно редкими. На их место пришло постепенное расширение полномочий исполнительной власти и стратегическая манипуляция выборами. Лидер не распускает парламент, а лишает его возможности контролировать правительство. Не закрывает суд, а меняет правила назначения судей. Не столько подделывает бюллетени, сколько заранее создает такие условия, в которых оппозиции чрезвычайно трудно победить. Конституцию не нужно приостанавливать в связи с чрезвычайным положением или необходимостью национального спасения, достаточно внести в нее некоторые изменения. Выборы, партии и конституция сохраняются, но перестают выполнять прежние функции.

В последние 10 лет исследователи отмечают упадок демократического правления во всем мире. В 2017 году они показывали, что число демократий сокращалось, но совсем немного. Это была улица с двусторонним движением: за шесть лет количество демократий в мире сократилось со 100 до 97, при этом одни страны переходили к демократии, а другие двигались в обратном направлении. Значительно быстрее ухудшались отдельные элементы демократий: свобода медиа, автономия гражданского общества, конкуренция и институциональные ограничения правительства. Государство могло оставаться в той же режимной категории, но внутри становиться заметно менее демократическим.

Теперь это сказывается, и картина стала ощутимо мрачнее. По данным V-Dem (этот проект ежегодно и систематически отслеживает изменение политических режимов), в 2005 году в автократиях жила примерно половина населения мира, а к концу 2025 года — уже 74%. Доля людей, живущих в либеральных демократиях, за те же 20 лет сократилась с 17 до 7% (здесь еще велика роль демографического фактора). А самым распространенным типом политического режима стала электоральная автократия — система, где многопартийные выборы проводятся, но не гарантируют равной конкуренции и реальной сменяемости власти, а работают для удержания власти правящей верхушки.

Сейчас в мире насчитывается 44 автократизирующихся государства, а средний уровень демократии снижается 20-й год подряд. Исследователи V-Dem говорят, что к 2026 году достижения «третьей волны демократизации», начавшейся во второй половине 1970-х, почти полностью отыграны назад в пользу авторитарных порядков. Характерной чертой последних лет стало распространение автократизации на страны, прежде считавшиеся устойчивыми демократиями, включая государства Западной Европы и Северной Америки.

У этого процесса часто нет четкого момента перехода. В какой именно день Венгрия перестала быть либеральной демократией? Когда парламент принял новую Конституцию? Когда были ограничены полномочия Конституционного суда? Когда система избирательных округов изменилась в пользу кандидатов от правящей партии? Когда дружественные власти предприниматели скупили значительную часть медиа? Каждый ответ будет недостаточным. Демократия не умерла в один день, но она постепенно работала всё хуже.

Закрутить гайки по закону

Ким Лейн Шеппеле называет этот механизм «автократическим легализмом». Будущий автократ сначала выигрывает конкурентные выборы, получает настоящий народный мандат и объявляет себя выразителем народной воли. Затем он использует парламентские процедуры, законы и конституционные поправки, чтобы устранить ограничения своей власти. Закон при этом не исчезает. И даже наоборот, законов становится только больше, но они меняют функцию: вместо ограничения власти помогают ее концентрировать (россиянам это знакомо, Госдуму недаром прозвали «бешеным принтером»).

В 2010 году «Фидес» получила две трети мест в парламенте Венгрии. Это большинство позволило Орбану принять новую Конституцию и целый массив законов, изменивших устройство политической системы. Парламент расширил состав Конституционного суда и ограничил его полномочия, снизил обязательный пенсионный возраст судей, создал новую систему управления судами, а также переписал правила проведения выборов и регулирования медиа. Формально каждую из этих мер можно было обосновать отдельно вполне разумными причинами. Но вместе они усиливали контроль правящей партии и правительства над институтами, которые должны были ограничивать их власть.

Шеппеле сравнивает результат с Франкенштейном. Отдельные детали могут быть позаимствованы у нормальных демократий: где-то существует похожая избирательная формула, где-то такой же порядок назначения судьи, где-то аналогичный медиарегулятор. И там — ничего страшного, демократии живы-здоровы. Но собранные вместе и помещенные в определенную последовательность, эти детали создают уже другую систему. 

Это важное отличие современной автократизации от банального нарушения закона и тем более переворота. Правитель не обязательно действует вопреки конституции. Он меняет конституцию, а затем действует в полном соответствии с ней. Не крадет выборы, а законно перераспределяет округа, ограничивает агитацию конкурентов, использует государственную рекламу для поддержки лояльных медиа и заполняет избирательные органы надежными людьми. Те, кто у власти, получают такую фору, что в день голосования бюллетени можно считать, в общем-то, честно.

Три линии атаки

Борьба с демократией во всех странах, идущих этим путем, ведется на трех фронтах.

Независимый суд способен признать действия правительства незаконными. Поэтому власть меняет порядок назначения и увольнения судей, создает лояльные дисциплинарные органы, сокращает полномочия высших судов или просто перестает исполнять их решения.

Медиа делают нарушения видимыми. Их не обязательно закрывать, а можно оставить без денег — лишить рекламы, завалить штрафами и исками, передать дружественным собственникам (в Турции к концу 2010-х окружению Реджепа Тайипа Эрдогана принадлежало уже 95% СМИ) или лишить лицензий, а сообщения тех, что выживут, утопить в потоке государственной пропаганды (мы рассказывали о том, как она работает).

Гражданское общество превращает информацию в действие: документирует нарушения, помогает в судебных разбирательствах, предоставляет экспертизу, организует протесты, наблюдает за выборами и помогает людям координироваться.

Поэтому давление на общественные организации — это симптом уже начавшейся авторитаризации. Сравнительное исследование 140 стран показывает: усиление ограничений на НКО связано с последующим ухудшением горизонтальной подотчетности — способности судов, парламентов, прокуратур и омбудсменов контролировать исполнительную власть. Общественные организации служат для этих институтов пожарной сигнализацией: сообщают, где возникла проблема, приносят доказательства и создают публичную поддержку сопротивлению. Если сигнализация отключена, формальные полномочия суда или парламента могут еще существовать, но пользоваться ими становится значительно труднее.

В Турции после протестов в парке Гези в 2013 году правительство усилило преследование НКО — участились проверки, штрафы, закрытия. После попытки переворота 2016 года власти закрыли около 1500 организаций (и заодно уволили тысячи судей и прокуроров). Вроде бы не так много — чуть более 1% существовавших на тот момент, однако под удар попали в основном политические и правозащитные организации, а также курдские и связанные с движением оппозиционера Гюлена, и в этой части потери были чувствительными. Конституционная реформа 2017 года, превратившая Турцию в сверхпрезидентскую систему, обсуждалась уже в среде, где независимое гражданское общество было ослаблено и запугано. Еще в 2011–2012 годах парламентская конституционная комиссия получила около 68 тыс. предложений и провела 160 слушаний. Через несколько лет пакет из 18 поправок готовился фактически без участия общественных организаций.

Случай Израиля показывает, что этот процесс может начаться и в устойчивой демократии. Почти непрерывное политическое доминирование Биньямина Нетаньяху с 2009 года постепенно персонализировало партийную систему, но решающий поворот произошел после его возвращения к власти в конце 2022 года. Правительство, опираясь на законно избранное большинство в Кнессете, предложило изменить порядок назначения судей, ограничить судебный контроль над решениями парламента и правительства и позволить Кнессету преодолевать решения Верховного суда. Одновременно появились инициативы, усиливающие политическое влияние на общественное вещание и резко ограничивающие НКО, получающие иностранное финансирование. Каждую из них можно представить как отдельную реформу: восстановление власти большинства, наведение порядка в медиасистеме или защиту национального суверенитета. Но вместе они образуют всё ту же триаду — подчинение суда, медиа и гражданского общества. Пока массовые протесты, Верховный суд, война и разногласия внутри правящего лагеря не дают реализовать эту программу полностью, и Израиль остается примером начавшегося демократического отката, который натолкнулся на сильное сопротивление.

В Польше оно увенчалось успехом. Там после победы партии «Право и справедливость» в 2015 году правительство подчинило себе Конституционный трибунал, изменило систему назначения и дисциплинарной ответственности судей, превратило общественное телевидение в инструмент пропаганды и оказывало давление на независимые организации. Но в 2023-м «Право и справедливость» проиграла выборы.

Венесуэла показывает противоположный финал. Уго Чавес пришел к власти в 1999 году через конкурентные выборы и действительно обладал массовой поддержкой. Затем его сторонники созвали Учредительное собрание, приняли новую Конституцию, расширили полномочия президента, заполнили Верховный суд лояльными людьми, ослабили парламентский контроль и начали вытеснять независимые медиа. Выборы при этом продолжались, но каждый новый цикл проходил в менее равных условиях. Когда правящая партия стала терять прежнюю популярность, созданные ей институты позволили уже не убеждать большинство, а силой блокировать возможность смены власти.

Неохотные соучастники

Почему граждане позволяют властям откатывать демократию? Правда ли, как сказано у Джорджа Лукаса, «вот так умирает свобода — под гром оваций»?

Для автократизации не требуется массовый активный запрос на диктатуру. Гораздо важнее безразличие: для значительной части избирателей независимый суд, свобода медиа и права оппозиции просто не являются важными критериями выбора.

Почти буквальный пример — Польша. Летом 2017 года десятки тысяч людей выходили к зданиям судов со свечами и экземплярами конституции. Правительство собиралось отправить в отставку судей Верховного суда и передать политикам дополнительный контроль над их заменой. Протесты оказались достаточно сильными, чтобы президент Анджей Дуда наложил вето на два из трех законопроектов. Но это не привело к политическому поражению «Права и справедливости»: часть реформ вскоре провели по-другому, а в 2019 году партия получила почти 44% голосов — лучший результат в своей истории.

Это не значит, что 44% поляков проголосовали за зависимый суд. Они голосовали за политический пакет, в котором судебная реформа соседствовала с программой «Семья 500+» — ежемесячными выплатами по 500 злотых на ребенка (116 евро по тому курсу), снижением пенсионного возраста, консервативной семейной политикой и обещанием защитить «обычных поляков» от либеральных элит. Семьям, впервые получившим ощутимую помощь от государства, спор о порядке назначения судей мог казаться абстрактным. А голос против «Права и справедливости» был голосом против партии, которая эту помощь дала.

Именно так избиратель становится «неохотным соучастником»: не обязательно одобряет демонтаж демократических ограничений, но считает другие элементы партийного предложения важнее. В России, при всей подконтрольности выборов, поправки в Конституцию, обнулившие путинские сроки, также включали множество «плюшек»: МРОТ не ниже прожиточного минимума, обязательная индексация пенсий, пособий и других социальных выплат.

Исследование общественного мнения в Польше показывает, что люди по-разному представляют себе, что такое демократия. Одни понимают ее либерально: как сочетание выборов, прав меньшинств, независимого суда, свободных медиа и ограничений победившего большинства. Другие, наоборот, видят в демократии прежде всего способность большинства проводить свою программу. Третьи легко добавляют к этому сильного лидера, порядок и эффективность даже ценой ослабления парламента или суда.

Поэтому человек может искренне считать себя демократом и одновременно поддерживать подчинение суда. Для него неизбранные судьи препятствуют воле народа, журналисты защищают старые элиты, а неправительственные организации обслуживают иностранные интересы. Антидемократическая реформа в такой картине мира — это восстановление настоящей «власти большинства».

Исследователи предлагали респондентам выбор между гипотетическими кандидатами, различавшимися по партийной принадлежности, программе и отношению к демократическим правилам. Люди с сильным либеральным пониманием демократии чаще были готовы отвернуться от нелиберального кандидата собственной партии. Авторитарно ориентированные избиратели значительно легче прощали ему нарушение норм. Основная угроза демократии заключалась не в том, что большинство участников эксперимента мечтали о диктатуре, а в слабости либеральной компоненты: в глазах большинства нарушение просто проигрывало партийной близости кандидата, его экономической программе и другим предпочтениям.

Живой классик политической науки Милан Сволик называет таких избирателей «неохотными соучастниками». Люди голосуют не за режим в чистом виде: они одновременно выбирают налоги, социальные выплаты, миграционную политику, отношение к религии, абортам, безопасность, партийную идентичность... Чтобы наказать антидемократического кандидата своей партии, надо поддержать весь политический пакет противника.

Такая жертва возможна, пока расстояние между лагерями невелико. Но при сильной поляризации поражение воспринимается не как несколько лет в оппозиции, а как угроза образу жизни, идентичности и будущему страны. Сторонник Эрдогана готов смириться с давлением исполнительной власти на суд, потому что возвращение старого истеблишмента кажется ему опаснее. Сторонник Чавеса прощает ему захват демократических институтов, потому что оппозиция ассоциируется с возвращением неравенства и власти прежних элит. Нарушение правил может даже тихонько осуждаться, но победа врага — страшнее.

Получается парадокс: для разрушения демократии не нужно убеждать людей отказаться от нее — достаточно представить каждое отдельное нарушение частью большого конфликта. Именно это и происходит, ведь к власти всё чаще приходят популисты, а поляризация растет. А чем сильнее ненависть между лагерями, тем дороже становится защита общих правил.

Можно ли вернуться к демократии

Задача состоит из двух частей: отстранить автократа от власти и восстановить то, что он успел разрушить. Венгерские выборы показали, что даже далеко зашедшая автократизация не всегда заканчивается окончательным падением в яму диктатуры. А Польша, где похожий разворот случился раньше, показывает, как сложно устранить институциональное наследие автократизации. Захват институтов в Польше оставался неполным, например, гражданское общество продолжало сотрудничать с оставшимися независимыми судьями. Но новому правительству досталась та же проблема, с которой сейчас столкнулась Венгрия, — как восстановить независимость захваченных институтов, не подчинив их уже себе. 

Поляки начали с общественного телевидения. Уже в декабре 2023 года новый министр культуры сменил руководство государственных телевидения, радио и информационного агентства, а превратившийся при «Праве и справедливости» в партийный рупор канал TVP Info на несколько дней исчез из эфира и затем вернулся с новой редакцией. Новое правительство не стало принимать специальный закон — президент Анджей Дуда мог наложить на него вето, как поступил с бюджетом на 2024 год, который выделял общественным СМИ 3 млрд злотых. Медиарегулятор оставался под контролем назначенцев прежней власти. Поэтому правительство попыталось воспользоваться правами государства как собственника телекомпаний и придумало обходной способ их финансирования. Пропаганды в эфире действительно стало меньше, отмечают «Репортеры без границ», называя реформу «хрупкой». Способ ее проведения вызвал закономерный вопрос: можно ли восстанавливать независимость медиа, просто заменив прежнее политически назначенное руководство новым?

Еще сложнее оказалось с судами. Правительство прекратило дисциплинарные преследования судей и попыталось вернуть судьям право избирать большинство членов органа, отвечающего за их назначение. Но Дуда не подписал закон и направил его в Конституционный трибунал, который признал ряд его положений неконституционными, а в 2026 году на новую версию реформы наложил вето президент Кароль Навроцкий, также поддержанный «Правом и справедливостью». Правительство пыталось действовать обходными путями, например отстранило назначенного при прежней власти национального прокурора, объявив его прежнее назначение незаконным. Конституционный трибунал, всё еще контролируемый назначенцами «Права и справедливости», отверг этот довод, а правительство отказалось считать легитимным уже его решение. Получился замкнутый круг: чтобы действовать строго по закону, нужно подчиняться ранее захваченным институтам, но освободить эти институты, не прибегая к спорным юридическим приемам, почти невозможно.

Польский опыт показывает, почему обратный путь не является простой перемоткой. Сторонники прежней власти остаются гражданами, избирателями, чиновниками и судьями. Новое большинство сталкивается с соблазном использовать полученный мандат так же решительно, как его предшественник: быстро заменить чужих людей своими, сократить неудобные сроки полномочий и объявить всё это восстановлением демократии. Ведь проигравший автократ хочет вернуть власть. Дональд Трамп вернулся в Белый дом, а Орбан попытается взять реванш в 2030-м.

Снова получаются неравные условия: почему одним можно, а другим нет? Потому что, если суть демократии состоит лишь в праве победителя переделать государство под себя, различие между демократизацией и новым кругом автократического легализма быстро исчезает. И получается, как в сказке Шварца: «Единственный способ избавиться от драконов — это иметь своего собственного».