Мощи на государевой службе

6 сентября в Москве прошел крестный ход с мощами Дмитрия Донского, в котором участвовали до 100 тыс. человек. Теперь частицу «чудесным» образом обретенных в июле мощей (место захоронения князя было известно) собираются отправить на войну: митрополит ставропольский и невинномысский Кирилл назвал Дмитрия Донского «заступником», который «встанет вместе или во главе наших бойцов… с мечом небесным огненным, как он и побеждал в свое время».

Патриарх Кирилл благословил поместить три фрагмента мощей в три ковчега для поклонения верующих. Один из них выставлен в храме Христа Спасителя с 7 по 20 сентября, к нему уже выстроилась очередь. 

Российские власти не первый раз в трудные времена прибегают к помощи мощей и других христианских святынь. В 2017 году, к старту президентской кампании, в Москву привезли мощи Николая Чудотворца, а в ноябре 2011-го, после рокировки Владимира Путина и Дмитрия Медведева и незадолго до выборов в Госдуму, за которыми последовали массовые протесты, из Афона доставили пояс Богородицы.

Почитание мощей (останков святых) у христиан — удивительный пример того, как существовавшая когда-то практика не просто изменилась со временем, но, по сути, превратилась в свою противоположность.

Памяти павших

Для многих культур характерно почтение к телам умерших родственников или значимых людей. Не были исключением ни греко-римская античность, ни библейский Израиль. В Библии описано чудо, связанное с останками святого: труп случайно положили в гробницу, где лежали кости пророка Елисея, и мертвец воскрес (4-я книга Царств, глава 13).

Первые христиане верили в воскресение мертвых. Это значит, что праведники и раскаявшиеся грешники снова обретут тела в новом прекрасном мире, а не будут обладать одними лишь душами. Конечно, это должны были быть новые, преображенные тела, но тем самым и старые, подверженные смерти, воспринимались не просто как досадная помеха для бессмертной души (такое представление было характерно, к примеру, для платоников).

С началом гонений на христиан тела убитых мучеников иногда специально уничтожались гонителями, и если удавалось сохранить их части, то они удостаивались особого почитания. Самый первый текст, который повествует о такой практике — «Мученичество Поликарпа Смирнского» (середина II века). Епископ Поликарп был убит за отказ принести жертвы языческим богам, его тело мучители попытались сжечь, но христиане взяли и захоронили оставшиеся кости, а в день его смерти собирались у могилы. Впрочем, они называли этот день днем его рождения для вечной жизни.

Собственно, отсюда происходит традиция совершать литургию на мощах святых, прославляя их подвиг и заявляя о своем преемстве с ними. По сей день православным для совершения литургии требуется антиминс — особый покров для престола, в который зашиты частицы мощей того или иного святого. Есть даже апокриф о том, как в сталинском лагере заключенные священники совершали свою литургию над телом умирающего собрата, считая его таким же мучеником, какими были древние.

Почитая своих умерших, христиане делали по внешнему виду почти то же, что и язычники, но придавали почитанию свой смысл. К тому же за каждым телом стояла своя история, и нередко эта история продолжалась в виде чудес и исцелений, что было особенно ценно в те времена, когда живые свидетели евангельских событий и первых мученичеств ушли из земной жизни.

Герб и валюта

Особенно популярным культ мощей начинает становиться в IV веке, когда Римская империя принимает христианство как государственную религию. Церковь стремительно расширяется, народу нужно нечто понятное и осязаемое, и вот появляется всё больше святынь, особенно после того, как императрица Елена нашла (по официальной версии) в 326 году в Иерусалиме крест, на котором распяли Христа. Мощи святых — один из самых очевидных и убедительных видов святынь, особенно если они выглядят необычно: например, в меньшей степени подверглись разложению, чем это происходит с мертвыми телами.

К тому же новой столицей империи стал Константинополь, построенный на месте маленького городка под названием Византий. С этим городом не были связаны никакие истории о жизни прославленных святых. Это легко было исправить, перевезя мощи святых прямо туда.

Над могилами святых теперь возводились большие храмы, а если могил нет, но храм возвести надо — туда переносились мощи святых из какого-то другого места. Например, в конце IV века в городе Медиолане (современный Милан) шла напряженная борьба между двумя группами христиан, одну из которых сегодня называют православными, или католиками (тогда эти понятия практически не различались), а другую — арианами. И вот православный епископ Амвросий находит мощи мучеников Гервасия и Протасия, их торжественно погребают в храме, причем всё это сопровождается многочисленными чудесами и исцелениями. Что это, как не свидетельство правоты православных?

Еще пример — из более позднего времени. В начале IX века торговый город Венеция уже был вполне способен заявить о себе, но существовала одна проблема. Как в свое время Константинополь, это был совсем молодой город, в котором не было своих знаменитых святых. В Риме, к примеру, почитали апостола Петра, а в Милане — того самого Амвросия. Но ни один сколько-нибудь значимый святой никогда не бывал в Венеции…

Или бывал? В 829 году венецианские купцы Буоно и Рустико привезли мощи апостола и евангелиста Марка из Александрии Египетской. Согласно венецианской легенде, им пришлось для этого обложить тело святого свиными тушами, чтобы исламские власти не стали проверять, что сокрыто среди их товара. Официально было сказано, что так мощи были спасены от осквернения мусульманами; и вообще, что апостол Марк когда-то побывал на острове, где позднее будет основана Венеция. Но всем было понятно: так растущий город обеспечил себе не просто легитимность, но и непрерывный поток паломников. Ну и что, что в Риме первоверховный апостол? А у нас зато один из четырех евангелистов! С тех пор, разумеется, святой Марк и особенно лев с раскрытой книгой как его символ, стали, по сути, гербом Венеции.

Общепринятой практикой постепенно стало закладывать в алтари новых храмов мощи святых. А поскольку на все храмы святых не хватает, мощи начинают разделять так, чтобы по частице досталось как можно большему числу храмов. Наконец в 787 году VII Вселенский собор вместе с почитанием икон предписал принести мощи в те храмы, где их нет. Кстати, упомянутый в самом начале антиминс можно понимать как вместилище для таких переносимых мощей.

Таким образом, владение мощами стало для средневековых людей признаком высокого статуса и достатка, воспринималось как знак особого благочестия, избранничества и благословения свыше. Частицы мощей и иные святыни стали объектом не только почитания, но и коллекционирования, чем-то вроде универсальной валюты и заодно средством легитимации власти.

Если есть спрос, будет и предложение. Нетрудно догадаться, что в Средневековье появилась целая индустрия изготовления святынь, в том числе мощей; лучше всего это описано в романе Умберто Эко «Баудолино». Притом Эко не так уж сильно фантазировал: в нынешнем мире, например, существует несколько голов Иоанна Крестителя или их фрагментов (несовместимых), и какая голова подлинная, никому не известно. Обычно называют ту, которая хранится во французском Амьене, потому что у нее есть внятный провенанс: ее привез клирик Валлон де Сартон, который подобрал ее в Константинополе в 1204 году во время разграбления города крестоносцами в ходе Четвертого крестового похода. Но кто знает, так ли это. Да, желание разжиться святынями было одной из причин того крестового похода, но, конечно, это никак не гарантирует, что в хаосе грабежей и насилия Валлон смог точно понять, чью именно голову ему удалось захватить.

Современные ученые тоже не всегда способны отличить подделку от настоящих мощей. Даже анализ ДНК не может нам с уверенностью сказать, какому именно человеку принадлежал тот или иной фрагмент. Впрочем, это не останавливает от коллекционирования таких святынь современных людей с возможностями и, можно сказать, что это процветающий нишевый бизнес, где существуют даже свои «экспертизы» (разумеется, неплохо оплачиваемые).

Киев — Москва — Петербург

Приняв христианство от Византии сразу в готовом виде, Древняя Русь полностью последовала Византии и в том, что касалось почитания мощей. Одним из первых монастырей на Руси стала Киево-Печерская лавра, и тела усопших монахов, захороненные в пещерах, сразу стали и остаются до сих пор объектом почитания в масштабах, пожалуй, не известных даже Византии. Кстати, такой способ захоронения способствовал естественной мумификации: тела находились под землей, при постоянной прохладной температуре, низкой влажности и слабой вентиляции.

Вероятно, именно поэтому нетленность (хорошая сохранность) мощей, которая не играла особой роли в Византии, стала на Руси едва ли не главным критерием канонизации. Хотя официально это не было требованием, но этого ждали почти все. Когда, к примеру, в 1903 году по настоянию Николая II канонизировали Серафима Саровского, главным препятствием было то, что от его тела остались только кости и волосы. Пришлось членам Синода выпускать специальные разъяснения на этот счет.

Но главное отличие от Византии, пожалуй, в другом. Первыми канонизированными русскими святыми стали князья-братья Борис и Глеб, которые в XI веке предпочли быть убитыми, чем начинать междоусобную войну с братом Святополком. Для этого даже был изобретен новый чин святости, которого не знала Византия: страстотерпцы, то есть люди, которые смиренно переносят скорби и лишения вплоть до смерти. Именно в этом чине была в 2000 году канонизирована последняя царская семья.

Характерно, что Владимир Путин позволил себе всего два раза негативно высказаться о канонизированных православных святых, и это были именно Борис с Глебом и Николай II, которые предпочли погибнуть, а не бороться за власть всеми силами. Что ж, у всех свои приоритеты.

Приоритеты эти сместились уже в Московском царстве при Иване Грозном, если не раньше. Как нетрудно понять, на его территории, в отличие от Византии и Западной Европы, куда поток святынь хлынул в 1204 году после взятия Константинополя, было крайне мало мощей апостолов или раннехристианских мучеников. Тем большее значение имели местные святые, прежде всего московские, но не только — в середине XVI века на двух соборах было канонизировано несколько десятков русских святых.

Византия пала, и Московское царство становилось самодостаточной православной державой — если не единственной, то точно главной на свете. Ее объединяла не только царская власть, стрелецкие полки и отряды опричников, но и единство веры, наглядно воплощенное в общих святынях. В Успенском соборе московского Кремля почивали московские митрополиты, часть из которых была канонизирована, — совсем рядом с Архангельским собором, где были захоронены многие князья и цари. Это и был сакральный центр святой Руси.

Впрочем, могилы митрополита Филиппа Колычева изначально там не было. Дело в том, что он публично обличал царя Иоанна Грозного за жестокость, а потому с его подачи был низложен и сослан в монастырь, а затем убит там Малютой Скуратовым. Конечно, с официальной точки зрения митрополитом он быть перестал, но все понимали, что вышло как-то неловко. Поэтому уже в конце XVI века его тело перенесли в Соловецкий монастырь, где он некогда был игуменом, как будто перечеркнув всю историю его пребывания в Москве. Мощи его оказались нетленными, народ стал почитать его как святого. И вот в середине следующего века молодой и благочестивый царь Алексей Михайлович отправил миссию в Соловки, чтобы… попросить прощения у покойного митрополита за поступки своего предшественника. Тело его было торжественно перенесено в московский Успенский собор, а сам он прославлен как святой.

Казалось бы, вот он, уникальный для российской истории опыт покаяния власти перед своим народом. Но не совсем. Никто не просил прощения у народа или хотя бы у потомков жертв Грозного. Была определенная неувязка: светская власть сгоряча, не подумав, убила своего митрополита, и вот ошибка исправлена, его тело заняло место в отведенном для него месте, гармония церковно-государственных отношений восстановлена.

Другой характерный эпизод состоялся при сыне царя Алексея — царе Петре. Еще в середине XVI века, во время той массовой канонизации, был прославлен как святой князь Александр Невский. Впрочем, не совсем так: он был прославлен не как князь, а как схимник, ведь под конец жизни он принял монашество. Это как раз типично византийская канонизация: правитель завершает свою жизнь как монах, и, если он правил достойно, это уже достаточный повод для канонизации.

Но в XVIII веке акцент резко сместился. Некогда князь Александр разбил шведских, а затем немецких рыцарей. Теперь Петр вел войну со Швецией и нуждался в небесном покровительстве князя-воина. В только что основанном Петербурге была заложена Александро-Невская лавра, а в третью годовщину Ништадтского мира, 30 августа 1724 года, туда были перенесены его мощи. Новая столица обретала свои святыни. Но теперь Александра почитали уже не как монаха, а как воина и патриота земного отечества.

Не случайно орден Александра Невского — единственный орден, который был и есть и в Российской империи, и в СССР, и в нынешней России.

Мы наш, мы новый

Эта история будет неполна, если не сказать о том, что именно мощи святых стали одной из первых и главных мишеней большевиков. Сразу после их прихода к власти, уже в 1918 году, началось вскрытие мощей, которое затем стало масштабной кампанией. Отчасти это была поощряемая инициатива на местах, но активно насаждали эту практику и Совнарком, и лично В. И. Ленин. Большевикам тут нельзя отказать в логике: если именно мощи так долго использовались как средство легитимации и церкви, и власти, то именно их следовало в первую очередь развенчать.

К тому же это было очень просто сделать. Народные представления обычно сводились к тому, что в гробнице находится полностью нетленное тело, одно прикосновение к которому способно творить чудеса. Когда специально назначенная комиссия, часто в присутствии фотографа, вскрывала гробницу, она обнаруживала разное, но только не это. Польза для атеистической пропаганды была очевидна, не говоря уже о том, что в гробницах находилось немалое количество драгоценных изделий, которые диктатура пролетариата впоследствии с радостью продавала мировой буржуазии.

Большевики не отменили прежнюю логику, а перевернули ее, превратив ритуал освящения прежней власти в ритуал ее публичного разоблачения. Что ж, вывод очевиден: если строить свою легитимность на одном, к тому же сомнительном аргументе, однажды он сработает против тебя.

В Московском царстве канонизация местных святых стала делом государственного строительства — впрочем, примерно то же самое происходило тогда по всему христианскому миру. Современная Россия идет по московскому пути. В 1988 году был канонизирован князь Дмитрий Донской — во многом по образцу того почитания Александра Невского, который задал Петр I. Потом, в 2001 году, — еще один праведный воин, адмирал Федор Ушаков. Теперь речь идет о канонизации фельдмаршала Александра Суворова. Что ж, он, как и Ушаков, был, по крайней мере, человеком глубокого личного благочестия, но не будет удивительно, если дальше канонизировать начнут вообще всех успешных военачальников, раздвигавших пределы земного Отечества. Например, сталинских маршалов.

Но, безусловно, идея мобилизовать мощи святого князя на войну ради достижения победы — это достижение нынешнего времени. Петр до такого не додумался.

А впрочем, хорошая параллель есть в Библии. 1-я книга Царств повествует, как израильтяне взяли с собой на войну с филистимлянами Ковчег завета, свою главную святыню. Они рассчитывали на Ковчег как на супероружие, но в результате потерпели поражение и лишились именно этой своей святыни, а двое сыновей первосвященника, которые за нее отвечали, были убиты в бою. Мораль очевидна: святыня не может быть инструментом, а особенно — оружием на войне.

Но за прошедшие примерно три тысячи лет эта простая мысль пришла еще не во все головы.