«Все было не зря». Пять лет с начала массовых протестов в Беларуси

В августе 2020 года в Беларуси начались массовые протесты против режима Александра Лукашенко, который правит страной с 1994 года. Тысячи людей были арестованы и подверглись избиениям, изнасилованиям и пыткам со стороны силовиков, несколько человек погибли. К августу 2025 года, по данным правозащитного центра «Весна», в стране более семи тысяч политзаключенных, около трех тысяч из них отбыли срок и вышли на свободу.

«Важные истории» поговорили с одной из них — журналисткой Ксенией Луцкиной. Во время массовых протестов она возглавила забастовку на государственной Белтелерадиокомпании, вместе с коллегами начала создавать альтернативное независимое телевидение в интернете и вошла в состав Координационного совета оппозиции Беларуси. За это ее осудили на восемь лет колонии по обвинению в «заговоре или иных действиях, совершенных с целью захвата государственной власти». Она провела в заключении половину срока. В августе 2024 Луцкина стала одной из 30 политзаключенных, которые были помилованы Лукашенко из-за серьезных проблем со здоровьем. У Ксении — опухоль головного мозга, которая прогрессировала за время отсутствия лечения в тюрьме. В марте 2025 года ее вывезли из Беларуси.

— В эти дни — пять лет с начала массовых протестов в Беларуси. Что для тебя важнее всего сейчас делать и о чем говорить в эту годовщину?

— Мне важно говорить о том, что все было не зря. Пять лет — это много, люди устали. Находиться постоянно на острие борьбы, безусловно, невозможно. И часть общества говорит, что всё было напрасно: всех посадили, война в Украине началась, Беларусь зависит от России так, как она никогда в своей жизни не зависела. 

На самом деле не зря, потому что в 2020 году, на мой взгляд, мы только начали. При устоявшейся диктатуре, при том безразличии большей части общества к политике, которое у нас было, в 2020 году произошел тектонический сдвиг. Это был огромный праздник национального единения, праздник непослушания, праздник такой национальной любви, которую дай бог каждому народу испытать. И да, не получилось сразу, как хотелось. Но изменения быстро не происходят. 

У нас сегодня режим бесконечно на 2020 год пеняет. Перед юбилейными мероприятиями в Варшаве 9–10 августа они заранее угрожали участникам, что все будут зафиксированы на видео, что будут уголовные процессы с отъемом квартир с арестами, прозвучали угрозы в адрес наших родственников — и это всё с экранов государственного телевидения. Это говорит о том, что, наверное, так, как сейчас, не болело никогда. Мы находимся в стадии, когда надо помогать режиму самому себя разрушать. 

— Как режим разрушает себя, на твой взгляд? 

— Во-первых, то, что началось в 2020 году и стало происходить после протестов, имело свои причины. Происходил отток населения, отток мозгов, просто это было медленно. А после 2020 года сам режим этот процесс многократно усилил. 

Плюс эта ужасная зависимость от России. Это результат санкций, безусловно. Но кто заставлял отрезать себя от украинского рынка? Дав свою территорию для транзита российской армии, Лукашенко закрыл любые отношения с Украиной на долгие годы. А ведь часть нашего экспорта шла именно в Украину и страны ЕС (в 2021 году 41% экспорта из Беларуси пришелся на экспорт в Россию; 24% — страны ЕС и Британию, 13,5% — Украину; остальное на страны ЕАЭС (без РФ), Китай, Бразилию и Индию. — Прим. ред.) А теперь у нас большая часть экспорта идет в Россию (65%, по словам Лукашенко. — Прим. ред.). Это не может не тяготить сам режим, потому что, если завтра Путин скажет платить по долгам, это будет экономический крах. Беларусь просто не сможет расплатиться. 

И наконец, сказывается атмосфера страха и чистки, которые устроил Лукашенко. Репрессии вымыли из системы госуправления и бизнеса активных людей. Плюс бесконечные доносы. Если в обществе люди боятся говорить, то внутри системы боятся еще больше, потому что никто не знает, кто донесет. Лукашенко добавил еще несколько уголовных статей и ввел смертную казнь за госизмену. Теперь любой госслужащий, по сути, рискует расстаться с жизнью. Система, находясь в таком напряжении, начинает разваливаться, страх начинает подтачивать ее внутри, потому что никакого развития здесь быть уже не может. Сейчас страх склеивает государственную систему, но на бесконечном страхе всех держать невозможно. 

— Ты вышла из тюрьмы в августе 2024-го и оставалась в Беларуси до марта 2025-го. Расскажи, на что ты обратила внимание, когда освободилась, и как изменилась страна за эти годы? 

— Это совершенно другая страна. Исчезло огромное количество людей, и это видно. По разным подсчетам, выехали 300–600 тыс. человек. В школах не хватает учителей, потому что всех несогласных уволили. В больницах не хватает врачей, потому что в 2020 году они не молчали, и именно благодаря им мы знаем про избитых людей. При этом Польша признала беларусские медицинские дипломы. 

Улицы патрулируют наряды милиции, которых стало в разы больше. Они ходят по трое и вооружены огнестрельным оружием. Власти улучшили систему видеонаблюдения и распознавания лиц после протестов. Такое ощущение, что ты находишься в стране из романа Оруэлла «1984». И как только ты не туда зашел, тебе тут же звонят. Например, мое лицо находится в базе, так как я «экстремист». Мне запрещен выезд из страны. Я зашла на вокзал, и через полторы минуты мне позвонил милиционер с вопросом: «Что вы там делаете?»

— Расскажи, как выглядела твоя жизнь в Беларуси после помилования?

— По сути, это смена режима заключения. Каждый день я должна была ходить отмечаться в милицию по прописке. Выехать из города я могла только с разрешения начальника уголовной инспекции. Даже чтобы поехать на дачу, я должна была написать заявление, чтобы он разрешил или запретил мне выехать из города. Выезд за границу для меня, естественно, был запрещен. И всё это должно было продолжаться минимум пять лет, пока не снимут судимость. То есть четыре года в тюрьме, потом сверху еще пять лет надзора. 

Мы все обязаны найти работу. А найти работу в Беларуси для людей с моим прошлым почти невозможно. Это должен быть очень смелый работодатель, причем только частный. О работе на государственной службе даже уборщиком речи нет. В Беларуси есть список людей, которые привлекались к административной или уголовной ответственности. Вот для нас вход на госслужбу закрыт навсегда. Есть второй негласный список, в котором находятся все, кто был уволен за «неправильные» взгляды. И эти люди тоже не могут найти работу. Это вторая невидимая волна репрессий, от которой пострадало еще больше людей, чем было посажено. 

Например, мою знакомую уволили за то, что она на работе открыла «неправильный» сайт. У нас теперь в каждой организации, даже частной, есть «заместитель по безопасности» — кэгэбэшник, который занимается таким надзором. Это тотальный контроль. 

— Насколько сложно было покинуть Беларусь, имея запрет на выезд? 

— Это было сложно, прямо спецоперация. Возле посольств дежурят сотрудники ГУБОПиК — Главного управления по борьбе с организованной преступностью и коррупцией, после 2020 года они стали одним из главных карательных органов. Были случаи, когда люди выходили из посольства с визой, и если их не увозили на сутки, то забирали паспорт и не отдавали, пока эта виза не закончится. Эти люди по-прежнему являются заложниками. 

Сейчас, уже в Европе, меня пытаются вербовать в КГБ. Пишут в соцсетях: «Былое не вернешь, но можно ведь перевернуть страницу». Они хотят, чтобы ты стучал на то, что здесь происходит, и взамен обещают беспрепятственный въезд на родину без комиссии. У нас есть специальная комиссия по возвращению для уехавших, которая рассматривает обращения граждан, желающих вернуться на родину. Дело в том, что нам запретили менять паспорта в посольствах за границей. Теперь, чтобы поменять паспорт или получить любой другой документ, тебе нужно вернуться в Беларусь. Люди едут, и их задерживают на границе. Этот маховик репрессий набрал такие адские обороты, что остановиться уже не может. 

— Что тебя поддерживало в тюрьме? 

— У меня уже был хороший жизненный опыт. Меня арестовали, когда я была уже взрослым состоявшимся человеком. Если у тебя до тюрьмы была своя жизнь, то тебе дальше легче, потому что у тебя уже внутри накоплено счастье и радость, какое-то понимание себя. И сломать тебя гораздо сложнее, чем арестованных молодых людей. У них этого нет.

В тюрьме ты можешь опираться только на себя и искать силы внутри себя. Когда ты понимаешь, что у тебя впереди еще пять-семь лет, ты начинаешь к своему внутреннему ресурсу очень осторожно относиться, потому что он заканчивается. В тюрьме нет радости. Первые два года я провела без единого звонка, а первое свидание было через год и восемь месяцев, и то это было свидание за стеклом. Обнять своего ребенка я смогла только через два с половиной года. 

Самый долгий звонок у меня был пять минут за все четыре года. В среднем — две минуты. Много ли ты успеваешь за это время сказать? Ты просто рада, что услышала голос, и хранишь в себе тепло родного человека.

— Что для тебя было самым сложным за эти четыре года?

— Для меня самым сложным была разлука с ребенком. Ему было 10 лет, когда меня арестовали у него на глазах. Это очень сложно пережить. Когда без тебя растет ребенок много лет, это очень больно. Нам даже не дали проститься. За день до этого мы с ним нарядили елку. Он потом не давал ее убрать два с половиной года.

Меня постоянно шантажировали тем, что меня лишат родительских прав, что его отправят в детский дом. У каждого человека есть слабое место, и они в это место бьют. Они хотели добиться от меня признания вины, публичного раскаяния. Вину я признала, а дальше нет. Мне предлагали несколько вариантов — вплоть до возвращения на БТ (Белтелерадиокомпанию. — Прим. ред.). Была бы такая «прекрасная» история: мы ее простили, она раскаялась и вернулась работать на БТ. Я бы потом на себя в зеркало смотреть не смогла, это бы значило лишить себя человеческого достоинства.

— Чем ты занималась на БТ до протестов и как пришла к тому, что возглавила забастовку? 

— В августе 2020 года было ровно 15 лет с начала моей работы на БТ. У меня была большая карьера, собственные телевизионные проекты, которые шли даже после моей посадки в тюрьму. Я делала документальные фильмы. 

Когда случились выборы, мы переживали их со всей страной. История происходила на улицах, и нам необходимо было это освещать. Власти отключили интернет и считали, что вся страна будет смотреть телевизор. А по телевизору показывали, как комбайны бороздят бескрайние просторы — и больше ничего. И это было, конечно, бесконечно больно. Больно было видеть и насилие [в адрес протестующих], и претензии со стороны общества в наш адрес, что мы это не освещаем. 

Первую неделю после выборов мы с коллегами обсуждали, что делать. Сначала мы написали открытое письмо министру информации от сотрудников государственных СМИ. Я первая подписала его своим именем, фамилией, реальной должностью, и дальше покатилось. Через два часа у нас было больше 800 подписей. И всё это были сотрудники Белтелерадиокомпании со своими именами.

Мы с редакторами и корреспондентами обсуждали, что если мы сегодня уволимся или объявим забастовку, то вообще ничего не произойдет, потому что тут же наберут людей из БРСМ (Беларусский республиканский союз молодежи, аналог советского комсомола. — Прим. ред.), которые приехали из деревень и будут рады строить карьеру в Минске. Нас легче заменить, чем техперсонал. И 14 августа два отдела телеоператоров объявили забастовку с требованиями смены редакционной политики. 

Нас приехала успокаивать Наталья Эйсмонт, пресс-секретарь Лукашенко, и Наталья Кочанова, глава Совета республики. Кочанова заявила, что всех нас заменит, чем только разозлила еще больше. А Эйсмонт заявила: «Какого черта вы все здесь работаете, если вы не любите президента? Вы вообще знаете, что такое идеология государственная?» Мы сказали, что идеология — это родину любить. На что она нам ответила, что идеология — это «любить президента». Было очень много угроз. 

Всё это закончилось тем, что в понедельник, 17 августа, все вышли на улицу. Началась забастовка, я ее возглавила и вошла в состав Координационного совета [беларусской оппозиции]. И в ходе забастовки мы увидели, как много нас стоит на улице в один момент — около 300 человек, это представители всех телевизионных профессий. И мы сами можем делать всё что мы хотим. И мы решили делать альтернативное телевидение в интернете. Всю осень я работала над созданием этого проекта. Мы планировали запуск в январе, в новогоднюю ночь. Но меня арестовали 22 декабря 2020 года.

— Когда ты подписывала открытое письмо своим реальным именем, ты ожидала, что будут такие последствия? И вообще, ожидала ли, что протесты закончатся настолько жестокими репрессиями?

— У меня было понимание, что если я сейчас это подпишу, то я лишусь работы не только на телике, а в Беларуси в целом. Я понимала, что мне не простят. На государственном телевидении с моей позицией уже не брыкаются, там начинают индеветь и просто счастливо ждать пенсию. Такое не прощают. Это для них предательство. 

Мы тогда жили с пониманием, что мы, беларусы, едины, что мы обязаны с этим бороться. Я была готова к тому, что у меня будут сутки ареста, у меня даже сумка стояла где-то до середины октября. Потом я ее разобрала. В конце ноября за мной уже началась слежка и, наверное, в этом месте надо было собраться и уехать. Но поскольку у нас проект набирал обороты, я не могла его бросить, я думала, что журналистика не может быть в изгнании. Хотя сегодня я понимаю, что это возможно, но тогда — нет. 

Более того, мы даже в СИЗО не верили в то, что будут суды. Реально не верили, думали, что всё это должно закончиться раньше. Из журналистов я первая получила восемь лет. У нас до этого были не такие людоедские сроки.

— Пока ты была жила в Беларуси перед эвакуацией, ты видела, что люди читают медиа в изгнании?

— Основная аудитория медиа в изгнании — это беларусы внутри. У нас после 2020 года произошел взрыв интереса к независимым СМИ, он остается. И у нас, кстати, до этого практически не было беларусского YouTube, а тогда он родился и сейчас очень живой, развитый. Конечно, там нет просмотров, как у Дудя, но основные зрители всё равно беларусы. 

Да, смотреть опасно. Но поскольку это продолжается огромное количество лет, цифровой гигиене учат даже детей. Посмотрел — удали историю поиска, удали всё из браузера. Не отправляй никому ссылки, потому что за ссылку сажают. Одна из самых диких историй: когда началась война в Украине, 20-летняя студентка поделилась ссылкой с критикой войны в чате. Ей дали шесть с половиной лет тюрьмы.  

Я думаю, что со временем в России будет то же самое. Российские власти учитывают беларусский опыт и через два-три года это вводят, исходя из своего понимания. Вот как сейчас ввели наказание за историю поиска. Как это работает в Беларуси? Были моменты, когда людей останавливали в метро, проверяли телефоны. И были аресты за это. В Беларуси период задержания человека до выяснения обстоятельств продлен до 30 дней. И за это время можно успеть найти, за что его задержать дальше. И там уже пригождается и история поиска, и всё остальное. Для уголовного дела находится миллион причин.

— Чем ты сейчас занимаешься и как видишь свое будущее? 

— Я понимаю, что легко мне не будет. Мне просто надо строить жизнь заново, старая жизнь разрушена полностью. Сейчас у меня довольно много активностей, связанных с политическими заключенными, это эмоционально тяжелая работа. И, конечно, я хочу вернуться в профессию. 

Редакторка: Катя Бонч-Осмоловская