Вон из профессии. С чем сталкивается новое поколение российских журналистов

Осенью 2025 года начинающий журналист-внештатник одного российского издания Матвей (имя изменено) обратился к старшим коллегам за советом. По его словам, с ним вышли на связь сотрудники ФСБ и предложили сотрудничество: следить за людьми из редакции и докладывать о происходящем. Он отказался.

Матвей — не единственный журналист, который столкнулся с попыткой вербовки в последние несколько месяцев. Адвокат «Первого отдела» Евгений Смирнов говорит, что такие случаи с участием молодых журналистов, сотрудников НКО и правозащитников резко участились. Только в конце прошлого года к нему с подобными жалобами пришли пятеро. 

«То ли люди стали меньше опасаться об этом говорить и связываться, то ли органы стали больше уделять внимание вербовочным процессам», — говорит он. При этом Смирнов считает, что таких попыток на самом деле может быть намного больше, чем ему известно. 

«Важные истории» уже писали, как Кремль потратил миллиард рублей на выращивание лояльных журналистов на оккупированных территориях. В этом материале мы рассказываем, с чем сталкиваются студенты журфаков и молодые журналисты в России. 

Конец либерального оазиса

Бывшая сотрудница Высшей школы экономики (НИУ ВШЭ), журналистка и эксперт по российской экономической политике Александра Прокопенко еще до войны наблюдала, как на журфаке выстраивается механизм вербовки.

«Как я слышала: тебя вызывают к проректору и объясняют, что ты замечен в такой-то деятельности, и это может плохо отразиться на твоей учебе или карьере. В либеральные времена это было сотрудничество в обмен на плюшки. Потом превратилось в “ну вас хотя бы не отчислят”», — рассказывает Прокопенко. 

Как объясняет Евгений Смирнов из «Первого отдела», через проректоров часто происходит координация вербовочных мероприятий. Они собирают информацию про успешных, активных, умных студентов, а сотрудники ФСБ уже делают к ним «вербовочные подходы». Это было традицией в «классических» вузах, говорит Смирнов; ВШЭ же всегда была исключением из правил — «независимый передовой вуз, куда приходили люди с соответствующим мировоззрением»: «Сейчас ее пытаются сделать обычным, таким вторым МГУ». 

Активную работу с ВШЭ в ФСБ начали еще в 2019 году. Тогда в Москве вспыхнули многотысячные протесты на фоне выборов в Мосгордуму — их подробно освещал студенческий журнал Вышки Doxa (позже его основатели столкнулись с уголовным преследованием); гремело уголовное дело студента-политолога Егора Жукова, освещавшего протесты в своем блоге на YouTube. 

Бывший проректор ВШЭ Андрей Яковлев в интервью изданию T-invariant рассказывал: «Я помню, как весной 2019 года на совещании… [экс-ректор ВШЭ Ярослав] Кузьминов представил трех человек, которые всё это время сидели где-то сбоку: к нам дополнительно прикомандировали сотрудников [ФСБ], которые будут заниматься в первую очередь студентами, но могут в том числе прийти и в подразделения, так что будьте готовы побеседовать с коллегами».

А после вторжения России в Украину в 2022 году и на журфаке прежде «либеральной» Вышки начались изменения. Департамент медиа ВШЭ возглавил ведущий «России-1» Эрнест Мацкявичюс, военкор ВГТРК Евгений Поддубный вошел в академический совет журфака, корреспондент RT Константин Придыбайло преподает технику речи. 

Когда студентка ВШЭ Даша попыталась пройти студенческую практику в одном из независимых СМИ, ей пришел отказ от академического руководителя: «политика редакции не соответствует политике нашего факультета», хотя издание даже не было признано иноагентом. В 2024 году абитуриентам бакалавриата журналистики ВШЭ запретили упоминать материалы «иностранных агентов» на вступительных испытаниях.

Сильно тряхнуло и РАНХиГС — академию госслужбы при президенте РФ. Летом 2022 года там расформировали факультет Liberal Arts (именно в него входила программа «Журналистика») после того, как Генпрокуратура обвинила его в «разрушении традиционных ценностей». 

РАНХиГС — огромная структура из множества институтов; Liberal Arts был частью Института общественных наук (ИОН). Им управлял Сергей Зуев, ректор либеральной Шанинки, который в 2024 году в рамках «дела Раковой» был признан виновным в хищении бюджетных средств и приговорен к четырем годам лишения свободы условно.

Журналистка Ксения Лученко, которая вместе с журналистом Ильей Жегулевым создавала программу по журналистике в 2015 году, вспоминает, что тогда ИОН под руководством Зуева был «законспирированным либеральным оазисом внутри РАНХиГСа». «Руководители нам тогда сказали: “Делайте что хотите”», — рассказывает она. «Юля Галямина у нас вела дипломников. И когда ее арестовали в июне 2021 года в Новгороде, как раз было время сдачи дипломных работ. Ей на время суда давали телефон, и она оттуда писала в наш чат какие-то указания по поводу студентов, потому что ей дочка привозила распечатанные дипломные работы», — вспоминает Лученко. «А 24 февраля 2022 года стало понятно, что всё. Ну, то есть, это было очевидно всем. Что я должна была говорить студентам? Что черное — это белое, белое — это черное? Финал, он был моральный, он не был бюрократическим, — вспоминает Лученко. — Когда закон о фейках про армию был принят, тогда и студенты поняли, что мы же не можем их учить нарушать закон». 

После того как расформировали Liberal Arts, кафедру журналистики передали Институту госслужбы и управления (ИГСУ). «Соответственно, она должна работать на пропаганду, никакой независимой журналистики больше быть не должно», — объясняет логику одна из бывших преподавательниц РАНХиГС, пожелавшая остаться анонимной. 

«Я думаю, руководство РАНХиГС считало, что программа была рассадником “либероты” и делало всё, чтобы его изничтожить», — говорит она. 

Преподавательница вспоминает, как один из коллег в ИГСУ жаловался ей: «Вы представляете, какие сволочи эти студенты? Они заходят с VPN и читают то, что запрещено в стране. Я спрашиваю: “Зачем вы это делаете?” А они говорят: “Чтобы знать разные мнения. Ну и дураки”».

«Студенты плачут, я от них слышу: “Мама дорогая, мы шли не вот это вот всё слушать”. Их заставляют писать эссе на тему “Почему нас, русских, все ненавидят”, — рассказывает она. — На собрании с руководством один из преподавателей сказал, что это всё противоречит независимой журналистике. На что ему сказали: что? Какая независимая журналистика? Вы о чём? Очень быстро поставили на место, заткнули и больше слова не давали».

Журфак в информационном вакууме

«Я никогда не забуду, как к нам в первый день первого курса пригласили [председателя Союза журналистов России] Владимира Соловьева», — вспоминает студентка второго курса журфака МГУ Карина (имя изменено). 

«Это просто треш был. Это первый день, первый курс, и ты, весь такой влюбленный в профессию, думаешь: да, сейчас проблемы в стране, но всё будет хорошо, всё будет нормально», — рассказывает Карина. Соловьев и декан факультета Елена Вартанова рассказывали первокурсникам, что профессия журналиста «очень важна», но сейчас среди них «столько предателей»: «Такие-сякие, кого вы, мол, студенты, смотрите». «И в какой-то момент они вспомнили Дудя. Прямо запомнилась эта сцена. Потому что Дудь — почти родной человек, и тут просто оскорбляют на первой же паре его».

При этом Карина считает, что ее МГУ сейчас — «самый либеральный из журфаков».

«У нас преподают журналистику тридцатилетней давности, и это никак не применимо к реальности. Журфак старается оставаться в информационном вакууме. Но все-таки это лучше, чем если бы продвигали идею о том, что журналистика должна помогать государству в тяжелые времена», — согласна другая студентка университета Катя. 

От модуля «Политическая журналистика» на журфаке тихо отказались под предлогом отсутствия интереса у студентов. При этом курс военной журналистики, анонсированный еще в октябре 2022 года, в МГУ так и не появился (вуз ограничился совместным проектом с Донецким госуниверситетом — серией интервью с военкорами). Двух студенток, отчисленных в сентябре 2022 после критики в чате однокурсника, сделавшего на главной лестнице факультета фото в футболке с буквой Z, в итоге тихо восстановили, рассказали «Важным историям» собеседники в университете. 

Карина говорит, что ей везет с преподавателями. Например, студенты на парах «могут себе позволить кого-то упомянуть без вот этого “он иноагент”». 

«На одной из пар, правда, меня спросили, кто мой любимый журналист. Я назвала Гордееву, выпускницу нашего факультета. И преподаватель мне ответил: “Конечно, Екатерина Гордеева — хороший журналист, но она в какой-то момент сошла с правильных рельсов”».

Рина учится на журфаке в университете своего небольшого города. Она говорит, что ей повезло: преподаватели профильных дисциплин в ее вузе «придерживаются либеральных взглядов»: «Некоторые всё время в примеры ставят каких-то хороших журналистов и издания, “Новую вкладку” или “Такие дела”, например. Иноагентов или экстремистов».

Эти же преподаватели иногда советуют Рине и ее одногруппникам «быть осторожнее» и «следить за словами» в своих публикациях: «Запрещать нам никто не запрещает, осуждать тоже никто не осуждает, скорее, с какой-то человеческой точки зрения». Маргарита, поступившая в один из столичных журфаков в 2021 году, рассказывает, что поначалу учеба там ее сильно вдохновляла: «Хотелось быть свободным, независимым журналистом, писать на социально значимые темы». Уже через год всё изменилось. Преподавательница, которая раньше давала написать рецензию на документальный фильм Веры Кричевской о «Дожде» и его основательнице Наталье Синдеевой, сказала: «Не произносите слово “дождь” при мне вообще никогда».

«Были и адекватные преподаватели. Когда мы проходили речь Джона Мильтона 1644 года в защиту свободы печати и против цензуры, нам преподавательница жёстко говорила: “Вы же понимаете, что происходит, ну, пожалуйста, только это должно быть в этих стенах и больше нигде не обсуждаться», — вспоминает Маргарита.

Уехать, чтобы работать

Полина хотела заниматься журналистикой с детства. Работу в «системных» медиа она не рассматривала: «Даже условно нейтральные “Коммерсант”, РБК — я на них не смотрела никогда. Мне тогда была интересна журналистика, которая рассказывает о том, что не хотела бы рассказывать российская власть». Полина поступила в школу, организованную «Новой газетой Европа». Она не мыслила себя нигде, кроме студенческой журналистики. Тема, которая всегда ее волновала, оказалась особенно актуальна во время войны. 

«Сейчас студенчество в реальной опасности. Студентов вытаскивают из университетов, из колледжей и отправляют убивать и умирать. Я хочу, чтобы каждый директор колледжа, каждый ректор вуза, который отправляет студентов на войну, был показан лицом всему миру: смотрите, у него сын в Лондоне, а ваших детей он отправляет на передовую», — объясняет Полина.

«Новую газету Европа» объявили «нежелательной» прямо посреди курса. «Организаторы выслали нам письма о том, что закрывают школу. Это, конечно, всех поразило», — говорит Полина. Для нее школа была очень важна: «Раньше было ощущение, что невозможно пробиться к этим мастодонтам журналистики, крупным СМИ, потому что им сейчас не до меня. [Школа] давала чувство причастности к этому большому миру». 

Полина устроилась редактором в медиа о студенчестве и академической среде «Гроза». Сначала она работала анонимно, но ей казалось, что так карьеру не сделаешь. В редакции сказали: если Полина хочет подписываться своим именем, придется делать это из-за рубежа. Полина собиралась с силами полгода. А сразу после ее переезда «Гроза» оказалась на грани закрытия из-за финансовых проблем — пришлось объявлять срочный сбор. Какое-то количество средств помогла собрать «барная» акция — заведения, открытые в популярных у российских эмигрантов Белграде, Ереване и Тбилиси, перечисляли «Грозе» часть дохода. 

В эмиграции ей тяжело: в Тбилиси, где она живет, легализоваться так и не удалось. При этом Полина чувствует себя «оторванной от [российской] реальности», что фатально для журналиста: «Когда узнаешь из новостей, что “Телеграм” тормозит, а не чувствуешь это на себе — это проходит фоном. Глобальные изменения в привычках людей проходят мимо тебя. Каждый раз жутко жаль, если что-то происходит в Москве, я не могу взять такси, доехать и добыть материал. Мне это до боли обидно». Домой, в Россию, Полина не ездит — в том числе потому, что боится подставить коллег в случае, если вдруг силовики получат доступ к ее телефону.

Молодая журналистка Алина окончила Академию журналистики «Коммерсанта» — думала, что это хорошая возможность «зацепиться» в газете, но вскоре изменила свое мнение: «Я поняла, что там у многих людей не то что депрессия, но… будто сейчас это как раз не лучший старт для журналиста в профессии». 

«Многие ребята из “Коммерсанта”, которые приходили к нам на лекции, сразу говорили, что они либеральные, всё понимают, но это просто работа и им приходится обходить некоторые темы», — рассказывает она. 

Отучившись также в Летней школе от «Новой газеты Европа», Алина сейчас работает на СМИ в изгнании, но сама находится в России. «Страшно, но в принципе уже привычно страшно», — рассказывает она. Когда издание признали «иноагентом», она почувствовала облегчение, потому что редакция немедленно занялась вопросами безопасности: «Стало даже спокойнее работать».

Алина пишет под псевдонимом, но не рада этому: «Я сейчас никому не могу рассказать, где работаю. Непонятно, кто я вообще». Из-за анонимности страдает ее будущая карьера, считает Алина; ее мечта — иметь возможность «представиться людям, героям» своим именем. Уезжать Алина пока не хочет: «Если станет очень опасно, придётся. Но пока не хочется об этом думать».

Ася «влетела в мир журналистики», когда арестовали журналиста Ивана Голунова. Его сфабрикованное дело широко освещалось в СМИ, а невероятный резонанс привел к тому, что журналиста освободили, а сфальсифицировавшим доказательства полицейским дали крупные сроки. «Стала готовиться к поступлению и читать все учебники, все СМИ, — вспоминает журналистка. — До этого я не разбиралась ни в политике, ни в экономике, ни в чем. А журналистика сделала меня оппозиционеркой. Я поняла, насколько всё плохо в стране».

Учеба, которая пришлась на довоенные годы, Асе нравилась: на журфаке включали на парах дебаты Познера и Навального, разбирали тексты «Новой газеты», смотрели «Дождь»: «Ощущение тотального пиздеца не преследовало. Наверное, из-за нашей юности». В 2024 году, после окончания учебы, Ася нашла работу в штате, в одном российском неподцензурном медиа. «Мне казалось, что, ну да, идет война, но я готова ради журналистики на всё. У меня было такое геройство», — рассказывает она.  Это «геройство» быстро прошло. Атмосфера в редакции была мрачной, со дня на день медиа могли признать «иноагентом», а эмигрировать не хотелось. 

«Про “корпоративную культуру” можно забыть, — рассказывает она. — Это всегда работа на износ, необходимость делать намного больше, чем от тебя ждут просто потому, что "мы и так еле выживаем". И не получить за это даже похвалы». Финансовое положение Асю тоже удручало. «Наверное, трушные журналисты меня осудят, но после нескольких лет работы в журналистике, после всего, что ты наслушался, что ты увидел, хочется простой человеческой жизни и не геройствовать, понимаете?» — говорит Ася. 

Ася хочет бросить журналистику и пойти работать в «коммерческие проекты», например, в пиар. «Безумие некоторое должно быть в человеке, чтобы быть журналистом в независимом медиа сейчас. И огромная любовь к своему делу, — объясняет Ася. — У меня эта любовь была, но мне не хватило стержня».