Как Рамзан Кадыров заставил чеченок носить платки

Издательство «Медузы» выпускает книгу Ланы Эстемировой «Пожалуйста, живи. Чеченские войны, мама и я». «Важные истории» публикуют из нее отрывок

Вернувшись в Грозный, я вновь была поражена количеством пропагандистских плакатов с Кадыровыми и Путиным в разных декорациях, извергающими мудрость за мудростью в кавычках. Однако к привычному трио добавился новый персонаж — женщина в платке. Ее глаза всегда были опущены, она никогда не смотрела прямо в камеру. Скромная, набожная и кроткая, она воплощала идеал женщины в представлении властей.

Женщины и девушки в платках на улицах стали обычным делом. А на чеченском государственном телевидении мужчины среднего возраста в серых одеяниях активно обсуждали место женщины в обществе. Молодые женщины совершенно отбились от рук, заявляли они. Не слушаются родителей и носят неприличную одежду, которая едва прикрывает колени.

Исторически чеченских женщин всегда изображали в длинных платьях, с платками, покрывающими две косы. Но в двадцатом веке это изменилось, и незамужним женщинам позволялось ходить с непокрытой головой и носить юбки чуть выше колена. После свадьбы длинные волосы часто скрывали под платком, который служит мусульманкам своего рода эквивалентом обручального кольца. В религиозных семьях мужчины могли заставить девочек покрывать голову, но это было скорее исключением. Однако после февраля 2007-го, когда Рамзан Кадыров стал президентом, Чечня стремительно менялась. 

Чтобы утвердиться во власти, Кадыров начал программу по исламизации, насильно возрождая «традиционные ценности». В интервью он утверждал, что женщины несут двойную ответственность, когда речь идет о благочестии, поскольку они лицо всей семьи. Они в ответе не только за свое поведение, но и за поступки мужа и детей. Уже к осени Кадыров объявил, что ожидает от всех женщин, работающих в государственных учреждениях, что они будут носить платки. И довольно скоро руководители телестанций, ректоры университетов и директора школ начали заставлять женщин и девушек соблюдать новый дресс-код. <...>

Школьницы теперь тоже покрывали волосы. Когда я вернулась в седьмую школу, это сразу бросилось мне в глаза. «Ты же знаешь, что тебя иначе не впустят в школу?» — сказали мне подружки. Они все были в платках разных форм и цветов и постоянно поправляли тонкие пряди волос, которые выбивались из-под шелковистой ткани. Реакция на новый указ была разной. 

— Когда жарко, раздражает, а так мы уже привыкли, — сказала Зарета с улыбкой. 

— Я в нем выгляжу ужасно, у меня лицо какое-то странное, — жаловалась Рая. 

— Да нет, ты что! — тут же успокоил ее кто-то. 

— Мы должны покрывать свои волосы, это написано в Коране. 

— В Коране много чего написано, Зарета! Ты видишь, чтобы мужчины соблюдали все правила?

— А Макку ты видела? — вдруг спросил кто-то, указывая на высокую девочку в темной одежде. — Вот она теперь какая.

Я не могла поверить своим глазам. Сколько я знала Макку, она носила широкие джинсы, худи и вязаные шапки. Люди принимали ее за мальчика. А теперь на ней узкая черная юбка и блузка, волосы спрятаны под темным платком. Ее сутулая спина и скованные движения выдавали, что ей жутко неудобно. Рая пошутила: «Зато теперь она одевается как девочка! А готом можно быть и в платке». Так это и выглядело: каким-то образом в сером платке, как штора покрывавшем ее крашеные черные волосы, она выглядела зловеще.

Большинство девочек смиренно приняли новые правила. И винить их в этом было нельзя. В чеченской культуре молодежь, а особенно девочки, воспитываются в глубоком и беспрекословном почтении к старшим. Если бы мои подружки выразили свое недовольство или, того хуже, организовали какой-то протест, у них могли быть серьезные неприятности дома. Кроме того, все мои подруги были религиозны, хоть до конца и не понимали ислам, — они не хотели показаться плохими мусульманками. Указ Кадырова о платках очень умело воспользовался этим инстинктом, заставляя девушек не только подчиниться, но и чувствовать себя виноватыми и неправильными, если им захочется хоть как-то возразить. Впрочем, как только звенел последний звонок, платки исчезали где-то на дне рюкзаков до следующего утра и нового учебного дня. <...>

Когда моя классная руководительница Тамара Арбиевна сделала мне первое замечание по поводу отсутствующего платка, я его проигнорировала. На следующий день я вновь пришла в школу с непокрытыми волосами, и через день тоже. Время от времени Тамара Арбиевна спрашивала: «Эстемирова, где твой платок?», но я только улыбалась и переводила тему. Какое-то время это казалось шуткой. В глубине души я надеялась, что указ окажется временным и всё скоро вернется на свои места. Устраивать скандал я не собиралась.

На мой маленький бунт реагировали по-разному. Меня за это любили и ненавидели, а иногда и то и другое сразу. Некоторые мальчики в классе в разгар подросткового возраста вдруг стали религиозными и явно не одобряли мой выбор. На переменах они слушали арабские нашиды с телефонов, а один даже носил на голове пиэс. Их голоса ломались, а вместе с ними ломалось и чувство юмора. Вскоре все мои шутки стали натыкаться на холодные взгляды и шепот. Я была очень неудобной девочкой — громкой всезнайкой с пацанскими манерами, всегда готовой ударить оппонента по больному. С несколькими мальчиками у меня сложилась дружба-ненависть. Мы то вместе обсуждали учителей и рисовали карикатуры, то ругались и оскорбляли друг друга. 

— Эй, мартышка, хочешь банан?

— Что ты говоришь, рыжий пёс? Я слышу только лай.

— Эй, яйцеголовая!

— Эй, коротышка, молока попей, что ли, может, вырастешь!

Оскорбления, конечно, были незатейливые, но, поскольку никто из нас не ругался матом перед противоположным полом, приходилось что-то выдумывать. Постепенно и отсутствие у меня платка превратилось в затянувшуюся шутку. <...>

Моя классная руководительница смотрела сквозь пальцы на мои непокрытые волосы, но избежать столкновений с завучем, Фатимой Магомедовной, было куда сложнее. До указа о платках она носила короткое светлое каре, которое сейчас скрывалось под маленьким разноцветным треугольником ткани кислотных оттенков. У меня и раньше были с ней проблемы, и я знала, что тема платков обязательно всплывет, так что изо всех сил избегала встреч с ней. Была только одна проблема — ее кабинет был через одну дверь от нашего класса. Она пару раз уже прижимала меня к стенке и угрожала отправить домой, если я снова «забуду» платок. Я решила, что мне нужно лучше постараться стать невидимкой. В конце концов она все же застала меня врасплох — тихонько постучала по плечу и сказала: «Эстемирова, после уроков зайди ко мне в кабинет. Поговорим». 

Закончился последний урок, и я постучалась в ее дверь. Фатима Магомедовна подняла на меня глаза с милой улыбкой и предложила сесть. «Лана, — промурлыкала она, — я все понимаю. Тебе не нравятся платки, ты не согласна с политикой. Это твое право, ты умная девочка. Думаешь, мне нравится? Да мне он даже не идет! Я никогда не носила платка, ни в Советском Союзе, ни после свадьбы. Но тогда всё было иначе, мы были свободнее. Я и во время войны его не носила, и я знаю, что твоя мама не носит. Но, Лана, с этим законом на кону очень многое. Его спустили сверху, и они действительно отправляют людей, чтобы удостовериться, что правила соблюдаются. Они заявляются без предупреждения. Совсем недавно один из них пришел в школу и сказал: “Я видел в коридоре девочку без платка. Как так? Вы что ей не сказали?” И что я должна была ответить? Ты знаешь, что из-за тебя мы можем потерять работу? Пожалуйста, задумайся об этом. Пожалуйста…» 

Я молчала. Как и с телевикториной годом раньше я разрывалась. Что выбрать — свою школу или свои принципы? Мне хотелось плакать. «Просто обдумай это, хорошо? А сейчас можешь идти». <...>

Следующим утром я вошла в школу без платка. Мой правый глаз закрывала острая челка. Подружки удивились. Поговорила ли я с завучем? Я ответила что-то саркастичное, вроде того, что она не может меня укротить. На перемене я стояла в коридоре, болтала и смеялась с друзьями, когда вдруг заметила, что завуч не сводит с меня глаз. От ее взгляда у меня внутри все похолодело. Через несколько дней посреди урока в дверь нашего класса постучали и объявили о срочном собрании: «Уроки отменяются! Все в актовый зал!»

Кто-то застонал, остальные обрадовались. Мы с подружками поднялись по лестнице и стояли у дверей зала, пока нас не загнали внутрь. Поток учеников медленно наполнил зал до краев, шум и смех усилились. Такие собрания стали частью школьных будней, в основном на них объявляли о мероприятиях или обсуждали темы вроде плохой дисциплины. В конце концов на сцену поднялась завуч вместе с директором. Круглое красное лицо Фатимы Магомедовны излучало раздражение. 

— Тишина! — крикнула она. — Так, я буду называть фамилии, и те, кого я назову, должны сразу подняться на сцену. — Она начала, ее голос гулко разносился по залу. — Алиев! Гайтукаев! Дадаев! — Понурив головы, мальчики с унылым видом потащились к сцене. Значит это будет казнь, решила я. Завуч выкрикнула еще несколько фамилий, а потом кто-то толкнул меня в плечо. — Еще раз повторяю — ЭСТЕМИРОВА!

В полном замешательстве я направилась к сцене с насмешливой улыбкой на лице. Поднялась по ступенькам под одобрительные возгласы одноклассников и встала во втором ряду.

— Не стесняйся, Лана, вставай вперед, — сказала завуч. — Гайтукаев, поменяйся местами с Эстемировой!

Всё еще ухмыляясь, я послушалась.

— Пожалуйста, взгляните все на этих учеников, — начала Фатима Магомедовна. — Они позор нашей школы: прогульщики, двоечники и те, кто воображает, будто правила их не касаются, — завуч продолжала в том же духе, но через несколько минут я перестала ее слушать. На сцене нас было где-то пятнадцать человек, и только две девочки: я и Мадина. «А она тут за что? — подумала я. — А, кроссовки! Я тоже в конверсах. И черный лак для ногтей. Но она в платке…» Сцена возвышалась над залом примерно на метр, и я внимательно изучала всех присутствовавших, разглядывала каждую девочку, не пропуская ни лица. Неужели я и правда единственная девочка в школе, кто не носит платок?

Скоро к завучу присоединился директор, делая упор на том, как мы вредим репутации школы. Скоро придет проверка, и нам нужно хорошенько взвесить свои решения. «Так вот почему мы здесь, — подумала я. — Знаменитая проверка!» У меня удивительный дар совершенно отключаться в скучных ситуациях. Стены исчезают, шум становится всё тише, и вот внезапно я уже где-то далеко-далеко. Учителя продолжали что-то бубнить, а я погрузилась в свои мысли. Меня вернуло обратно начавшееся поименное перечисление грехов — завуч по очереди называла каждого из мальчишек и рассказывала, в чем они провинились.

— Эстерханов, — говорила завуч, — в этой четверти ты пропустил школу двенадцать раз. Ты не делаешь домашние задания, и на тебя жалуются все учителя. Что ты можешь сказать в свое оправдание?

Эстерханов в свое оправдание не смог связать и двух слов. 

— Тебе стыдно за свое поведение?

— Да, — коротко ответил Эстерханов. Кажется, он хотел испариться. 

— Ты должен попросить прощения у всей школы и пообещать измениться. Только после этого можешь идти!

—Изви…, — промямлил Эстерханов и осекся. 

— Что? Громче, тебя не слышно!

— ИЗВИНИТЕ!

— Хорошо. Можешь идти.

Казнь продолжилась. Поджидая своей очереди, я пыталась придумать остроумные ответы. Толпа на сцене заметно поредела. 

— Ладно, на всех времени не хватит. Поэтому вы должны быстро попросить прощения, и я вас отпущу. Дакаев, ты извиняешься?

— Да! 

— Шахгириев? 

— Извините!

— Отлично, идите. Ильясов, а ты просишь прощения?

— Нет.

— Что нет?

— Я не собираюсь извиняться.

— Чудесно, будешь стоять здесь до вечера! Эстемирова, извиняйся и уходи!

— Я не знаю, в чем именно меня обвиняют, — ехидно ответила я.

— Ты все прекрасно знаешь, — устало ответила Фатима Магомедовна.

— Я требую адвоката!

 Зал взорвался смехом.

— Перестань паясничать, Эстемирова! Посмотри на себя! Черные ногти, платка нет, кроссовки… Думаешь, так должна выглядеть девочка?

— Это конверсы. Кроссовки сейчас не в моде, — ответила я.

— Ты что, самая умная, да? Сколько раз я просила тебя носить платок? Я попросила по хорошему один раз, два. С тобой и директор разговаривал… А тебе все равно, для тебя это какая-то шутка!

— Вы не имеете права заставлять меня носить платок, — холодно сказала я, сжав кулаки. Мне было уже не до смеха. — Нет никакого официального постановления о платках, это противоречит Конституции Российской Федерации. — (В этом я до конца уверена не была, но при любых сомнениях всегда упоминала конституцию.)

— У нас в Чечне свои законы, — отрезала завуч.

Наша перепалка длилась несколько минут, пока у Фатимы Магомедовны не лопнуло терпение: 

— Так, Эстемирова, хватит! Будешь стоять здесь, пока не извинишься. Я подожду. Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. И ты, Ильясов, тоже будешь стоять! И все будут вами любоваться! 

Но все хотели поскорее уйти, любоваться нами не входило в их планы. Мы стояли вдвоем десять минут, двадцать, сорок. Потихоньку ученики стали расходиться. Завуч ничего не сказала. Время от времени кто-то выкрикивал «Эстемирова! Мы с тобой» или «Просто извинись», и я улыбалась. Прошел час. В зале осталось только несколько учеников и пара учителей — одна из любопытства, другая для контроля. Каждые десять-пятнадцать минут нас спрашивали, не надумали ли мы попросить прощения, но мы молча отворачивались. Мой коллега по протесту уже выглядел изможденным. Ученики заглядывали в зал, чтобы убедиться, что мы еще там. Восьмиклассники начали делать ставки, кто из нас сдастся первым.

Первым сломался Ильясов. Когда одна из учительниц снова спросила, не хочет ли он извиниться, он внезапно согласился и быстро ушел со сцены к своим друзьям. Осталась только я.

Казалось, прошла целая вечность. Завуч заходила несколько раз, но я была непреклонна. Чем дольше я там стояла, тем меньше было шансов, что я попрошу прощения. Я отказывалась носить платок с того момента, как вернулась в школу. И сейчас был пик моего несогласия. Упрямство и гордость не позволяли мне просить прощения, но было и кое-что другое.

Если я сейчас извинюсь, думала я, я предам маму и нашу общую борьбу. Она каждый день усложняет себе жизнь спорами о платке с охранниками и чиновниками, а я не могу постоять на сцене несколько часов? Мы обе были убеждены, что девочки и женщины должны иметь свободу выбора, и я была готова постоять за эту свободу. Мама никогда не призывала меня идти против школьных правил, но она уважала мое решение бросить им вызов. И кроме того, мне нужно было поддерживать репутацию, а для четырнадцатилетнего подростка это отличная мотивация. Мои подружки прибегали навестить меня на переменах. 

— Лана, пожалуйста, извинись, — убеждали меня они. — Это просто слова!

— Я не могу.

Учительница истории, пока никто не видел, принесла мне воды, но извиняться не вынуждала. Постепенно всем надоело, я осталась одна в пустом белом зале. Вскоре начало казаться, что время остановилось и я буду стоять там вечно. Я впала в свой обычный транс и начала выдумывать истории. Поэтому не сразу заметила, как кто-то позвал: 

— Эстемирова! — Завуч стояла внизу у сцены и смотрела на меня. — Иди домой!

— Я не буду просить прощения!

— Спектакль окончен. Можешь не извиняться. Ты показала, на что способна.

Фатима Магомедовна смотрела на меня с неприязнью, как на давнего, но заслужившего уважение соперника. Мы поняли друг друга. Она резко развернулась и вышла из зала. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что я свободна. Когда я спускалась со сцены по ступенькам, у меня затряслись колени, одновременно негнущиеся и ослабевшие. Перед уходом я взглянула на часы и не поверила своим глазам. Я простояла на той сцене почти четыре с половиной часа.