Не ходи в военкомат, не бери повестку, не открывай дверь

Издательство «Медузы» при поддержке фонда StraightForward выпустило книгу Григория Свердлина «Пункт обогрева. Как я занимался благотворительностью в России и стал врагом государства». «Важные истории» публикуют из нее отрывок

«А ты не хочешь сделать проект, который помогал бы людям не оказаться в армии и уезжать из страны?» Я притормаживаю и паркуюсь у обочины.

Так вот же. Вот та точка приложения сил, которую я искал все эти месяцы. Я могу помочь людям не участвовать в войне. Ровно этим же уже занимается моя сестра — она нон-стоп консультирует своих подписчиков, как проще и дешевле выехать из России в Грузию. Я пока что понятия не имею, как уклоняться от призыва или дезертировать, но хорошо узнаю этот страх и этот азарт. С них начинается каждое большое новое дело. Остается зажмуриться и прыгнуть.

Многие советуют мне делать такой проект анонимно, но я понимаю, что завоевать доверие аудитории анонимному проекту будет гораздо сложнее. Клиенты и волонтеры, жертвователи и журналисты гораздо меньше будут доверять делу, за которым стоят люди с заблюренными лицами.

Я пишу в соцсетях, что буду делать новый проект, что нужны волонтеры и сотрудники. Несмотря на мои 20 лет в благотворительности, я впервые вижу такой отклик. Мне пишут сотни людей. У нас появляется команда волонтеров-айтишников и волонтеров-дизайнеров, откликаются психологи и юристы. С их помощью мы пишем первые гайды: как себя вести при облаве, что делать, получив повестку, и прочее, и прочее. По ним спешно обучаем волонтеров первой линии — тех, кто будет в мессенджерах консультировать людей, обратившихся за помощью. Все они живут не в России — для безопасности клиентов и самих волонтеров это обязательное условие. Почти все — недавние эмигранты.

Я мучительно раздумываю, как обозвать новый проект, и даже прошу помочь с этим своих подписчиков в соцсетях. Больше 300 комментариев: «Демобилизация», «Чемодан», «Запасной аэродром», «Отказ», «Парашют», «Под откос», «Не стреляй». 

Две ключевые характеристики любого названия — насколько хорошо оно запоминается и насколько оно отражает суть того, чем занимается проект. Скажем, «Под откос» — яркое и броское название, хорошо запоминается, а вот суть передает так себе. Мы ведь будем не диверсиями на железных дорогах заниматься. «Не стреляй» в этом смысле куда ближе, но ему как будто не хватает драйва. Да еще эта «не» в начале. Полночи я ломаю голову. Создание брендов — одна из моих профессий, я знаю, что название — это важно. 

Из какой-то дружеской болтовни накануне рождается «Идите лесом» — может, так? Мне ужасно нравится эта игра слов. «Скрывайтесь и уходите лесами», — говорим мы нашим будущим клиентам. И одновременно посылаем российские власти куда подальше. Но вот не слишком ли провокационно и несерьезно, не оттолкнем ли мы часть публики таким названием? А, к черту, попытка всем понравиться — это верный путь к провалу. Должен же кто-то шутить даже в эти жуткие времена. Уже потом я вспоминаю, что любимое мною эссе Эрнста Юнгера о свободе в эпоху тирании называется «Уход в лес». Решено, «Идите лесом».  

Знакомый дизайнер в ночи рисует нам логотип — минималистичную ель, лежащую на боку. Получается такая стрелочка «направо». Вот он — выход, сигналим мы. На Новый год мы с коллегами подвешиваем наряженную елку горизонтально.

Приятель одалживает 15 тысяч долларов. Еще один, прочитав про новый проект, жертвует столько же. Оба россияне, оба теперь в эмиграции, оба не то чтобы какие-то супербогачи. У меня появляются деньги, чтобы нанять первых сотрудников. При этом уникальная ситуация — среди эмигрантов огромное количество очень крутых специалистов, которые остались без работы.

Кого бы сделать руководителем всех наших проектов помощи, консультаций и эвакуации? Сложная должность — к этому человеку будут стекаться все самые трудные случаи, ему ежедневно придется сталкиваться с людским горем, сотрудники и, уж тем более, волонтеры будут тревожиться и щедро делиться этой тревогой с окружающими.

Я звоню сестре — человек из мира бизнеса, четкий и здравомыслящий, она ровно та, кто мне нужен. Предупреждаю, что если она в деле, то о возвращении в Россию придется забыть. «В жопу пусть идут», — лаконично отзывается Даша. Зову в фандрайзеры девушку, которую знаю еще по Петербургу. Вместо собеседования мы идем пить кофе, и она спокойно рассказывает, как только что вывозила брата в багажнике через российскую границу. 

Знакомые рекомендуют айтишника, мы встречаемся, и — бинго! — у него есть готовое решение, как организовать онлайн-консультации. Мы запускаем платформу, куда будут стекаться все обращения. Здесь волонтеры будут отвечать на вопросы, а супервайзеры назначать ответственных, отсюда мы будем выгружать статистику и отчеты для соцсетей.

Я стараюсь собрать крутую команду и дальше не очень мешаться у нее под ногами. Быть скорее продюсером, чем все контролирующим руководителем. В партизанской войне каждый человек — руководитель.

Мы постоянно обсуждаем, как обеспечить безопасность клиентов. 

Разрабатываем систему верификации потенциальных волонтеров — очевидно, что к нам в команду могут попытаться проникнуть российские силовики. На случай, если все-таки проникнут, делаем все обращения анонимными — даже наши волонтеры не будут знать реальные телефоны и ники людей, которых они консультируют. 

Всего через пять дней мы готовы начинать. У нас есть «База знаний» — сайт, на котором собраны различные юридические гайды: как оформить отсрочку, как доказать негодность по состоянию здоровья, что делать при облаве или получив повестку. У нас больше 70 волонтеров-консультантов (а всего заявок было больше 800!). По сути, за пять дней мы создали новую организацию. Никогда бы не поверил, что такое возможно.

Я сразу решаю делать ставку именно на волонтерскую помощь — денег у нас явно будет совсем немного, нанимать по мере роста числа обращений все больше консультантов мы вряд ли сможем. Нет, сейчас вокруг огромное количество людей, которые хотят хоть как-то помочь, — мы будем обучать их, а они обучат следующих.

«Спасибо вам, ребята, — говорит один из волонтеров на первом созвоне. — Пока вы не появились, хотелось головой о стену биться. А теперь хотя бы понятно, как я могу сделать хоть что-то». Чувак, да мы тут все такие, тебе спасибо.

Мы проговариваем, что наш фокус — ослабить российскую армию. Мы не будем помогать вывезенным дезертирам с трудоустройством в новой стране. Мы не будем вывозить из России политических активистов. У нас всего две цели: 

• чтобы как можно меньше людей попали в армию, 
• чтобы как можно больше тех, кто туда попал, оттуда выбрались.

Решаем, что самыми сложными случаями: дезертирство, нелегальное пересечение границы, сдача в плен, — будут заниматься только сотрудники. В онлайн-платформе наряду с командой «Волонтеры» появляется команда «Лесники» — именно к ним будет стекаться все самое опасное. На позицию первого из лесников я зову петербургского приятеля Антона Горбацевича — мы нередко встречались на митингах, вместе убегали от омоновских дубинок. Он один из самых уравновешенных людей, которых я знаю. Антон немедленно соглашается.

Мы консультируем по 12 часов в день. Волонтеры дежурят сменами по два часа. В первые же два дня к нам за помощью обращается больше 300 человек. В основном это относительно несложные консультации. Пришла повестка — что делать? Как спрятаться от военкома? Выпустят ли из страны с третьим уровнем допуска к гостайне? Как протянуть полтора месяца до дембеля, не угодив на войну? Один работодатель консультируется, как уберечь сотрудников от мобилизации.

Никто из нас не знает ответов на все эти вопросы. Мы постоянно советуемся.

«Спроси у Даши, у нее только что был такой кейс».

«Знакомый юрист прислал рекомендации “Что делать при облаве”, скидываю в общий чат».

«Ура, у нас появился волонтер-медик, можете задавать ему вопросы по медицинским отсрочкам».

Мы испуганы, встревожены, сосредоточены и, как ни странно, довольно эффективны. Чтобы быстрее обмениваться информацией и поддерживать друг друга, мы придумываем работать с постоянно включенными камерами. Два раскиданных войной волонтера-москвича вдруг узнают друг друга: «О, ты откуда здесь? Где теперь?» — «Привет, Берлин на связи! А ты?» — «Ереван».

Одна из самых ценных волонтерок — мать пятерых детей. Мы видим, как она постоянно наливает кому-то суп и помогает делать уроки, попутно консультируя ребят, угодивших под облаву, и их близких.

«Мобилизовали мужа, забрали буквально одним днем, сейчас уже в тренировочном лагере. Что можно сделать, чтобы его вернуть? Москва, 33 года, служил, единственный ребенок, мать-инвалид, но на справку об этом не стали смотреть». — «А какая группа инвалидности у матери? И замужем ли она? Если ей нужен постоянный уход, то на этом основании мы можем попробовать получить отсрочку. Эх, нет, вторая группа не подойдет, тем более замужем». — «А медицинское освидетельствование при мобилизации проводили? Там часто бывают нарушения, можем попробовать оспорить результаты». — «Если совсем ничего не получится, то мы готовы помочь дезертировать. Но это лучше делать, пока он находится в России. Бежать с оккупированных территорий будет значительно сложнее. И если ваш муж примет такое решение, то мы советуем уезжать из страны».

Самым сложным оказывается донести до людей вроде бы простые правила: не ходи в военкомат, не бери повестку, не открывай дверь. Сколько раз мы слышали: «Им на работе сказали явиться, ну мой и пошел». Сделать что-то наперекор, ослушаться государства могли совсем не все.

Сам я нарушаю все правила ответственной благотворительности, которые проповедовал столько лет. Не собирать деньги на личные карточки сотрудников? А куда их собирать, если у нас пока нет расчетного счета? Платить все налоги? Мы бы рады, но у нас пока даже юрлица нет и еще несколько месяцев не будет. Заповеди довоенных времен сейчас явно не годятся. Мы принимаем пожертвования в крипте, ею же я выплачиваю первые зарплаты.

Российское государство — преступник, и мы не будем выполнять изданные преступником законы. Мы будем делать все, что потребуется, лишь бы как можно меньше людей нажали на курок.

Благотворительность — да, конечно, это благотворительность, мы хотим помочь людям, но это еще и гражданское сопротивление. Мы, граждане России, будем сопротивляться людям, которые захватили власть в нашей стране. Забавно, в довоенной жизни я был законопослушнее других. Где-то на заднем плане всегда была мысль, что я могу подставить Ночлежку. Так что я скрупулезно выполнял даже глубоко противные мне распоряжения родного государства вроде требования предоставить сведения о втором гражданстве.

Я сразу решаю, что мы будем помогать всем. Неважно, какие у тебя политические взгляды, поддерживаешь ты Путина или нет, важно только одно — хочешь ли ты стрелять в украинцев? Если нет, то пусть у тебя даже Z на лбу вытатуирована, мы поможем тебе бежать. Пусть у Путина будет на одного солдата меньше. Пусть конкретно вот этот Вася или Петя останется в живых. Пусть он ни в кого не выстрелит.

Если мы сможем помочь хотя бы одному человеку не попасть на войну, если благодаря нашим усилиям хотя бы одна пуля не полетит в украинцев — значит, все не зря.

В соцсетях мы, конечно, регулярно огребаем за «избыточный гуманизм»: зачем помогать этим мобикам, сами пошли в военкоматы, они все насильники и убийцы, пусть едут обратно в полиэтиленовых пакетах. Пишут это в основном украинцы, и я их очень понимаю. Как не понять. Совсем не уверен, что, если бы, не знаю, Китай обстреливал Васильевский остров, моего гуманизма хватило бы на то, чтобы не валить всех китайцев в одну кучу. Когда твоих близких убивают, как-то не до нюансов. Мозг вообще ленивая скотина и даже в мирные времена стремится к упрощениям. А уж тем более во время войны.

Но нет, никаких «всех» не существует. Разговоры про «все преступники» удивительным образом похожи на пропагандистское «все герои». Есть отдельные люди, по обе стороны фронта. Я очень сочувствую украинцам и желаю им скорейшей победы, но я не могу не сочувствовать и россиянам. По крайней мере, тем из них, кто не запятнал себя военными преступлениями, то есть преступлениями против гражданских.

Надо сказать, что даже украинцы пишут нам иногда такое, что хочется просто остановиться и зареветь: «Спасибо из Киева за вашу благородную деятельность. Даже не верится, что в России еще остались адекватные люди».

Одно из первых пожертвований, на 300 рублей, приходит с припиской: «Очень боюсь стать за это пожертвование иностранным агентом, но не могу оставаться в стороне». Другое: «Отправила 500 рублей, смогу больше — пошлю… Я пенсионер, может, моему зятю понадобится, но он не хочет уезжать. Идиот, двое детей».

Я получаю отклики, на которые совершенно не рассчитывал.

«Я живу в… Тут совсем рядом граница с Казахстаном. У меня джип, и я знаю, как проехать по степи в объезд погранпоста. Готов каждый месяц возить несколько человек. Сохраните мои контакты, но удалите сообщение». По нынешним российским законам само это сообщение — государственная измена. Тюремный срок от 12 до 20 лет. 

Вскоре этот человек действительно помог нам вывезти двух дезертиров — молодых парней, угодивших под мобилизацию. Я словно оказался в каком-то фильме про шпионов. Только на этот раз все было по-настоящему — люди, с которыми мы перезванивались, могли на многие годы угодить в тюрьму.

Мы попытались хоть как-то верифицировать написавшего нам человека — задали специально заготовленные на такой случай вопросы. Все вроде бы сходилось. Но главной проверкой оказался созвон — я понимал, что в конце все равно придется положиться на интуицию. Тот ли он, за кого себя выдает? Мы договорились созвониться с видео, и уже через минуту разговора я был уверен, что все по-честному.

«Пусть ждут в 11 часов на заправке, — он назвал место. — Там в это время будет довольно много машин, в глаза бросаться не будем. Пусть у каждого будет зеленый пакет и черная кепка. Я подъеду, посмотрю. Если что не так, то я уезжаю».

Следующие семь-восемь часов я, кажется, каждые 30 секунд проверял телефон. И наконец, короткое: «Порядок!»

Конечно, людей, готовых на столь отчаянные действия, было наперечет, но вообще бороться хотели многие: «Сделайте листовки с вашими контактами. Я у себя расклею / разбросаю по почтовым ящикам». Мы толком не понимаем, как реагировать. Очень страшно подставить людей, а с другой стороны — сделать объявление они могут и сами. Мы предупреждаем о рисках, но все-таки делаем листовки для скачивания.

Внутри у меня как будто потихоньку тает глыба льда, которая застряла там с первых дней войны. Кажется, я снова начинаю любить родную страну.