«Я сама из Олешек». Как живет украинский город в российской оккупации

Украинские Олешки — небольшой город на левом берегу Днепра, который в начале большой войны был захвачен россиянами и сейчас фактически оказался на переднем крае. До Херсона, который на правом берегу Днепра и который остается украинским, — примерно десять километров. В июне 2023 года, после разрушения Каховской ГЭС выше по течению, около 90% города оказалось затоплено. До войны в Олешках жили около 24 тысяч человек. Сейчас, по оценке украинских властей, там остаются примерно две тысячи. 

В последние месяцы город практически отрезан от внешнего мира. Передвигаться по Олешкам и дорогам вокруг них опасно из-за мин и беспилотников — российские войска используют местных жителей как живой щит. По данным Мониторинговой миссии ООН по правам человека, последняя поставка продуктов добралась до города 26 мая. В начале июня несколько машин, пытавшихся попасть в Олешки, подорвались на минах. 

В Олешках не хватает еды и лекарств, ограничен доступ к медицинской помощи, воде и электричеству. Даже самые обычные действия — сходить за продуктами, навестить соседа, добраться до больницы или просто выйти на улицу — смертельно опасны.

Мы поговорили с жителями Олешек и соседних населенных пунктов (каждая главка — один свидетель). Наши собеседники смогли оттуда уехать живыми, но сохраняют связь с родственниками. А родственники живут в аду.

«Самое страшное сейчас — невозможность уехать»

Мои близкие сейчас находятся в Олешках. Последний раз мы переписывались примерно неделю назад. Ситуация там очень тяжелая уже с июня. 

Дороги заминированы, продукты практически не привозят, над городом постоянно летают дроны. Родные рассказывают, что они сбрасывают взрывные устройства на людей. Российские военные тоже, по их словам, сидят без нормального снабжения, ходят по домам, требуют еду, могут забирать что-то прямо с огородов. Если у человека ничего нет, могут избить.

Магазины давно не работают. Какое-то время оставался один магазин и был рынок, где люди продавали то, что сами вырастили на огородах или что кому-то удавалось привезти. Но чем больше проходит времени, тем меньше остается продуктов.

С лекарствами еще хуже — их практически нет. Обычный парацетамол там сейчас на вес золота. Если заболел, то, как они говорят, лечишься молитвами и надеждой. Скорая давно не ездит: нет ни машин, ни людей. В больнице лежат в основном тяжелые больные и российские военные. При этом даже в больнице не хватает еды. Людей просят приносить все, что они могут: щепотка соли или стакан крупы — уже помощь.

Электричества, газа и нормального водоснабжения нет с 6 июня 2023 года, после разрушения Каховской ГЭС. Когда вода сошла, те, у кого была возможность, купили генераторы и топливо, сделали буржуйки или восстановили печи — конечно, только в домах, которые хотя бы частично уцелели.

Мобильная связь появляется не всегда, с интернетом то же самое. Люди, у которых сохранились украинские сим-карты, очень ими дорожат — иногда это единственная возможность связаться с родными. Мы чаще всего переписываемся в телеграме, только на русском языке, и стараемся не говорить ничего лишнего и ни о чем лишнем не спрашивать. По словам родных, телефоны проверяют. Они очень боятся, что украинское слово или переписка могут стать причиной задержания.

О свободном передвижении там уже давно забыли. Когда человек куда-то выходит, он предупреждает остальных, потому что никто не знает, вернется ли обратно. Домом сейчас называют любое место, где еще можно жить. Многие находятся вообще не в своих домах, а в тех, которые сохранились немного лучше.

Хотя «сохранились» — это тоже очень условно. Целых домов практически нет. Они обстреляны, повреждены, вместо окон — пленка, пакеты, ДСП, кирпичи, все, что удалось найти. Двери такие же — залатанные и перелатанные. Кто-то живет в доме, от которого осталась одна пригодная для жизни комната. Люди просто выживают как могут. Я не знаю, как они выдержат еще одну зиму.

Самое страшное сейчас — невозможность уехать. Родные рассказывают, что российские военные разворачивают людей, которые пытаются выбраться из города. По их словам, были случаи, когда по тем, кто пытался продолжить путь, стреляли.

Они также рассказывают о погибших, тела которых подолгу остаются на улицах. Полноценного морга, по их словам, нет: тела складывают в подвал больницы. Хоронить людей крайне сложно. Если человек умер возле дома, родственники иногда пытаются неглубоко закопать его прямо во дворе. Если человек погиб на улице от мины или удара дрона, тело может долго оставаться там же.

Каждый раз, когда мы переписываемся, стараемся ничего лишнего не говорить. Главное — понять, что они живы.

«Некоторые вопросы просто нельзя задавать»

Когда мы вывозили бабушку, больница уже не могла нормально работать. Она ехала в Украину шесть дней. Из дома вышла на своих ногах, а добралась уже без сознания и больше после этого не ходила. Потом она умерла.

Сейчас наши знакомые за медицинской помощью вообще не обращаются. Света и газа у них нет. Воду берут из ручной помпы во дворе. После затопления качество воды было плохим, сейчас, насколько я понимаю, ее кипятят и используют. Я не хочу говорить, что электричества нет совсем: каким-то образом люди заряжают телефоны, значит, какие-то источники питания у них есть.

Есть вещи, о которых людей в оккупации нельзя спрашивать. Например, стали ли российские военные вести себя жестче, участились ли проверки. Никто там не станет обсуждать это в переписке. Даже само такое сообщение может поставить человека под угрозу. Некоторые вопросы просто нельзя задавать.

Уехать чрезвычайно сложно. Напрямую на подконтрольную Украине территорию из Олешек давно не выехать. Когда мы забирали бабушку, она ехала через Крым, потом поездом в Москву, оттуда — в Беларусь и через границу — в Украину. Шесть-семь дней. Для человека такой путь может стоить тысячи евро: транспорт, такси, ночевки, еда. За годы оккупации у людей закончились деньги. Многие остаются не потому, что хотят жить в оккупации, а потому что им просто некуда и не на что ехать.

Сейчас родные пишут мне только: «Выехать возможности нет, все заминировано». Я очень хорошо понимаю, что означает такая дорога. Мы сами уезжали из Херсона через заминированную территорию. Я знала семьи, которые расстреляли во время выезда. Когда ехала сама, понимала, что мы тоже можем подорваться на мине или нас могут расстрелять. Не каждый человек способен решиться на такое.

Люди в Олешках боятся даже записываться в списки на возможную эвакуацию. Им говорят, что составляются какие-то списки, но они не понимают, кто их составляет и что потом с этими данными произойдет. Они думают: а вдруг нас не вывезут, а потом за саму попытку уехать мы пострадаем?

Мне бы очень хотелось, чтобы людей, которые остаются в оккупации, не осуждали. Особенно пожилых. Но и молодым с каждым годом становится все сложнее: чтобы жить, им приходится где-то работать, как-то взаимодействовать с окружающей системой, и потом они боятся, что в Украине их будут считать коллаборантами.

«Я не брошу свой дом»

Я сама из Олешек. Уехала 24 февраля 2022 года, в первый день полномасштабной войны. Муж у меня — моряк, и тогда находился за границей, поэтому я была одна с детьми. Мы сели в машину и поехали в Херсон. Буквально через пятнадцать минут после того, как я переехала Антоновский мост, начались бои за него.

Сейчас некоторые районы практически недоступны. Люди рассказывают, что туда уже давно не приезжает скорая, по дорогам опасно ездить из-за мин и дронов. Те, кто все еще пытается передвигаться, постоянно меняют маршруты и стараются не ездить одной и той же дорогой.

Люди там уже знают каждый звук. Они различают, откуда летит дрон, куда он возвращается, что именно летит. Моя тетя до сих пор живет в одном из сел рядом с Олешками. Однажды она вышла в огород рвать укроп и увидела дрон. Она побежала домой, а он летел за ней до самого дома. Потом она рассказывала: «Я упала на пол и ждала взрыва. Но он полетел дальше».

Еда там сейчас в основном своя — то, что люди успели посадить и вырастить. Но даже работать на огороде опасно. Бензин для генераторов продают в несколько раз дороже обычной цены, потому что мало кто решается ехать по этим дорогам.

Моя бабушка очень долго не хотела уезжать из Раденска. Отец постоянно ее уговаривал, но она говорила: «Я не брошу свой дом». Все надеялись, что станет лучше. Так прошло еще несколько лет. Потом ситуация стала совсем тяжелой. Свет пропадал на недели и даже больше месяца, люди жили на генераторах, а бензин становился все дороже.

Однажды ночью над селом несколько часов летали беспилотники. За одну ночь на их улице сгорели семь домов. В некоторых находились люди. Бабушка потом говорила: «Я бы тоже там сгорела, если бы что-то прилетело. Я уже перестала бегать в подвал — настолько устала».

В 2026 году она все-таки решилась уехать. Выезжали рано утром, в тумане. Бабушка говорила, что именно туман, возможно, их и спас. Они ехали обходными дорогами, стараясь не попадать на открытые участки. Сам выезд превратился в многоэтапную дорогу через оккупированную территорию, Крым, Россию и Беларусь, с постоянными проверками и одними и теми же вопросами на блокпостах.

Она очень боялась фильтрации. Говорила, что каждый раз нужно отвечать одинаково и не ошибиться ни в одной детали.

Для нашей семьи оккупация с самого начала означала еще и постоянные обыски. Когда в селе находились российские военные, они приходили в дома, проверяли телефоны, искали любую связь с украинской армией. Однажды у моего отца восстановили приложение «Дія» и увидели, что в начале войны он перечислял деньги ВСУ. Его едва не увезли. Вся улица просила его отпустить. У отца эпилепсия, люди кричали военным, что если его заберут, он может умереть. Тогда его удалось отбить. После этого отец уехал. К моему дяде российские военные тоже приезжали: его избили и забрали деньги. Он тоже потом уехал.

Мне кажется, очень важно понимать: происходящее не заканчивается на самих Олешках. В Голой Пристани, Раденске, Челбурде и других селах вокруг люди живут точно в той же реальности — под постоянной угрозой дронов и обстрелов, с ощущением, что любой выход из дома может оказаться последним.

«У них на телефонах установлен МАКС»

У меня родственники сейчас остаются в двух городах на оккупированной части Херсонской области. Мама и бабушка живут в Скадовске, а дядя с тетей и ребенком — в Олешках.

С мамой и бабушкой мы общаемся почти каждый день в телеграме. По телефону — примерно раз в три дня, когда есть свет, работает VPN и нормально тянет интернет. Говорим мало. Они боятся обсуждать войну и вообще ситуацию вокруг. У них на телефонах установлен российский мессенджер МАКС, и они считают, что разговоры могут прослушивать.

Этим летом в Скадовске стало больше прилетов. Из-за них чаще отключают электричество, а вместе со светом пропадает интернет. Примерно раз в неделю связь может исчезнуть на целый день. Звоним друг другу только через интернет — телеграм, вотсап и вайбер, что в этот момент работает. Я заметила странную вещь: как только мы начинаем говорить о войне, связь иногда внезапно обрывается. Я не могу утверждать, почему именно это происходит, но из-за этого родные стараются вообще не обсуждать такие темы.

При этом со Скадовском ситуация пока не такая тяжелая, как с Олешками. Продукты там есть, лекарства тоже. С медициной сложно, но она хотя бы существует. Больницы переполнены, потому что в Скадовск едут люди из соседних городов и сел, где помощи почти нет.

В Олешках все намного хуже. Связаться с родственниками удается иногда раз в месяц или даже раз в два месяца. Обычно они просто успевают сказать, живы ли, все ли в порядке. Подробно ни о чем не рассказывают — боятся.

За последние годы наша семья там многое пережила. Кто-то погиб во время затопления после разрушения Каховской ГЭС, кто-то — из-за мин. Некоторые родственники смогли недавно выехать на подконтрольную Украине территорию. Те, кто остается, живут без нормального доступа к продуктам и лекарствам.

Я слышала от родных и знакомых истории о том, что люди в Олешках едят траву и даже собак. Для меня сначала это звучало невероятно, но знакомые говорят, что такие случаи действительно есть.

Отец моей подруги еще две недели назад оставался там. Он держал огород и обменивался продуктами с соседкой: у нее были куры, у него — то, что удавалось вырастить. Он поставил солнечные панели, сам сделал печку. Люди вообще стараются максимально жить автономно — выращивать еду, запасать то, что можно, придумывать, как получить свет и тепло без нормальной инфраструктуры. Две недели назад он решил выйти из города пешком в сторону Скадовска. И дошел.

Магазинов в Олешках не осталось. Лекарств нет. Насколько я знаю, продолжает работать больница, и там пытаются помогать людям, чем могут. Но у них даже нет бензина, чтобы ездить за пациентами, да и выезжать по дорогам опасно. Поэтому человеку, которому нужна помощь, чаще всего приходится каким-то образом добираться до больницы самому.

Нормально выехать из Олешек тоже невозможно. На дорогах мины, над ними летают дроны. Машина или скорая — слишком большой риск. Поэтому люди иногда собираются небольшими группами и пытаются выходить пешком.

Про российские войска родственники почти ничего не рассказывают. Обычно разговор сводится к самому простому: живы ли, здоровы ли. В Олешках сейчас даже возможность услышать от близкого человека «я жив» уже счастье.

«Зачем российская армия это делает?»

Мои бабушка и дедушка живут в Казачьих Лагерях, примерно в двадцати километрах от Олешек. Село находится в оккупации с самого начала войны.

Они звонят нам примерно раз в неделю. Чтобы выйти на связь, им приходится идти к соседям, у которых каким-то образом работает интернет. Они идут под дронами. Уже были случаи, когда им приходилось от них убегать.

С одной стороны, ты очень ждешь этого звонка, потому что хочешь услышать, что они живы. А с другой понимаешь, что они рискуют жизнью только для того, чтобы связаться с тобой и успокоить.

О том, что происходит, они почти ничего не рассказывают. Иногда информация все-таки просачивается. Мы знаем, что продукты в село давно не привозят. Когда последний раз привозили хотя бы хлеб, я уже даже не помню — это было очень давно. Люди живут тем, что смогли вырастить на огородах, и обмениваются между собой. Но соседей становится все меньше.

Российские военные находятся совсем рядом с местными. Возле моих родственников они поселились буквально через забор — в пустых домах тех, кто уехал.

Я не слышала от них историй о том, что кто-то ест траву или животных. Но это не значит, что такого нет. Они вообще очень мало говорят. Если моя бабушка живет в трех километрах от другого человека, они могут месяцами не пересекаться, потому что под дронами никто не ходит в гости.

Она говорила, что летом что-то консервировала. Я даже не понимаю, как — у нее даже сахара нет. Сейчас заканчиваются последние овощи с огородов. И я не знаю, что они будут есть дальше.

Выехать оттуда тоже практически невозможно. Нет транспорта, дороги заминированы, над ними постоянно дроны. Те, у кого были машины и возможность уехать, в основном сделали это раньше. Когда-то можно было заплатить перевозчикам, которые соглашались ехать по оккупированной территории, но сейчас, насколько я знаю, даже за деньги мало кто туда поедет.

Бабушка и дедушка долгое время сами не хотели уезжать. Там похоронены их сыновья. Они говорили: «Как мы их оставим?»

А теперь мне кажется, что ситуация изменилась. Им уже под восемьдесят, они столько времени прожили в этом страхе, что как будто перестали воспринимать смерть так, как воспринимали раньше. Мне кажется, они уже понимают, что могут там умереть, и относятся к этому спокойно.

Когда меня спрашивают иностранцы: «Зачем российская армия это делает?» — у меня нет ответа. Можно было бы просто завезти туда машину с продуктами. Российские военные ведь как-то получают снабжение и что-то едят. Значит, физически это возможно.

Мне это напоминает блокаду, только растянутую во времени. Не один взрыв, после которого человек погибает сразу, а ситуация, в которой людей заставляют медленно умирать без еды и лекарств.

«И вдруг за тобой летит дрон»

Я родилась в Голой Пристани, там выросла, училась и прожила почти всю жизнь. После начала вторжения мы никуда не уезжали. Ждали, что нас освободят. Но 9 марта 2026 года все-таки покинули город.

К концу 2025-го — началу 2026 года ситуация стала особенно тяжелой. Начали минировать дороги уже не где-то на окраинах или в посадках, а прямо в городе. Мой муж с отцом ехали по центральной улице Голой Пристани, улице Первого Мая, и машина подорвалась на мине. Муж получил легкие ранения, а его отец — тяжелые. Потом он умер. Для нас это стало последней каплей.

До этого мы еще как-то жили. Работали несколько магазинов, был стихийный рынок. Люди из окрестных сел привозили овощи, фрукты, мясо. Но когда дороги начали минировать и люди стали подрываться на машинах, приезжать перестали.

На момент нашего выезда еще оставались один-два магазина. Люди выносили на рынок то, что сами выращивали: картошку, овощи, кто-то продавал яйца или кур. Работы в городе практически не осталось. Многие семьи выживали на пенсию одного пожилого человека. Если в доме был пенсионер, на его российскую пенсию могли жить еще дети и родственники.

В 2025 году еще привозили гуманитарную помощь. Местный священник раздавал продукты, средства гигиены, детские вещи. В 2026-м, насколько я знаю, уже почти ничего не завозили — слишком опасно.

Люди готовят еду на уличных печках. Пилят деревья на дрова — в том числе те, что погибли после затопления. Прошлая зима была очень холодной, непривычно холодной для нашего юга. Газа уже не было, электричества тоже. Те, у кого сохранились печи в домах, топили ими. Остальные выживали, как могли. Я вообще не представляю, что будет этой зимой.

Больницы в Голой Пристани фактически нет уже несколько лет. После начала оккупации она еще какое-то время работала, потом ее разграбили, на одном из этажей поселились российские военные, а после разрушения Каховской ГЭС здание затопило.

За серьезной медицинской помощью приходилось ехать в Скадовск. Но доехать туда — отдельная проблема. Скорая давно почти не приезжала из-за дронов. Когда мы уезжали, на весь город оставалась одна аптека. И даже там лекарств почти не было.

Из-за отсутствия медицинской помощи люди умирали дома. Особенно пожилые и те, кто оставался один. Прошлой зимой были случаи, когда люди просто замерзали.

Еще страшнее было с похоронами. Если человек несколько дней не выходил из дома, соседи шли проверить и находили его мертвым. Скорая не приезжала, полиция тоже. Хоронить самостоятельно было нельзя, а кладбище и дорога к нему были заминированы.

Тогда похоронами занимался в основном местный священник. Коммунальщики ездили на тракторе с прицепом, собирали тела по адресам, куда их вызывали соседи. Их складывали в одном помещении — без холодильников, просто в пакетах. Потом выбирали день и вывозили сразу нескольких погибших, хоронили в общей могиле. Были и тела, которые долго оставались на улице. Их растаскивали одичавшие собаки.

Свет окончательно исчез в конце 2025 года. До этого были постоянные перебои: прилеты повреждали провода и трансформаторы, электрики еще пытались что-то чинить. Потом перестали — это стало слишком опасно.

Связи сейчас практически нет. Раньше мы ставили на крышах специальные антенны и пытались ловить украинскую сеть. Я покупала такую антенну, потому что у меня ребенок и ему нужно было заниматься онлайн в украинской школе. Да и просто хотелось написать родным: мы живы, у нас пока все нормально.

Нормального транспорта тоже давно нет. Оставалась одна маршрутка, и я до сих пор благодарна тому водителю, который продолжал ездить на свой страх и риск.

Но с начала 2026 года даже просто выйти на улицу стало страшно. Я говорю не про удары по военным. Я говорю именно про охоту на гражданских. Ты можешь просто идти в магазин — и вдруг за тобой летит дрон. И ты не знаешь, что делать: падать, бежать, искать укрытие. Некоторые почти не слышно. Ты не понимаешь, пустой он или несет взрывчатку. В день, когда мы уезжали, мы ждали машину на рынке. И над нами появился дрон. Все просто замерли. Он пролетел дальше, но в тот момент никто не знал, что будет через секунду.

Нас вывозил таксист из Скадовска за очень большие деньги. Он знал промежуток времени, когда дорогу временно разминировали и можно было заехать в Голую Пристань и выехать обратно. Через несколько часов ее снова минировали.

Я хочу, чтобы люди помнили: в оккупации остаются наши украинские люди. Они остаются, потому что не могут бросить больных родителей, дом, потому что им некуда и не на что ехать. У нас было все и не стало ничего.

«Вода шла с огромной силой»

Я родом из Олешек. Там остались мои знакомые, друзья и соседи. Я выехала из города 7 сентября 2022 года вместе с мужем и двумя детьми. На тот момент город уже был оккупирован. Уезжать было очень тяжело и страшно, но я понимала, что должна вывезти детей. Особенно тяжело вспоминать, как оккупация повлияла на моих детей. Моей дочери было девять лет. У неё появилась седина. 

А еще был страшный день в 2023 году, когда россияне взорвали Каховскую ГЭС. Мне звонили родные и прощались со мной. Вода шла с огромной силой, соседние дома разрушались. Люди не знали, переживут ли эту ночь. Это был ужас, который трудно описать словами.

Моя мама осталась в Олешках. В 2025 году ее мужа убили российские военные. Он пошел к соседу, который продавал самогон. Там было пятеро российских военных. Между ними возник конфликт из-за очков, которые лежали на мопеде. Это были обычные солнцезащитные очки, принадлежавшие одному из российских военных. Он взял их и пошел дальше. То есть он не забирал какие-то военные вещи или что-то важное — это были просто солнцезащитные очки. Но из-за этого между ним и военными возник конфликт.

Они догнали его и начали избивать. Позже они принесли его к нашему двору. Мама услышала, как лает собака, вышла на улицу и увидела его без сознания. У него был проломлен череп и сломаны ребра. Через неделю он умер.

Мама осталась одна в оккупации и пережила там очень многое. Первую попытку ее эвакуировать мы предприняли 12 октября 2025 года. Автомобиль, на котором ее пытались вывезти, подорвался на мине. Мама получила осколочные ранения ноги и попала в больницу. Почти месяц мы не могли с ней связаться и не знали, что с ней. Только 23 ноября 2025 года волонтерам удалось эвакуировать маму. Сначала ее вывезли в Ковель, а потом она уехала в Европу.

Продуктов в городе почти нет. То, что привозили раньше, насколько мне известно, стоило очень дорого. Например, мука — 1000 рублей за килограмм, а одно яйцо — 100 рублей. Не могу сказать, какие сейчас цены. Из-за того что вокруг все заминировано и нормального сообщения нет, подвоз продуктов практически отсутствует. Нет нормальной доставки пенсий и зарплат. Фактически, работы тоже нет. Сейчас работает только больница. И то люди могут работать там без зарплаты. Поэтому вопрос «где взять 1000 рублей на килограмм муки?» для людей там очень реальный. Если у человека нет запасов, родственников, которые могут помочь, или чего-то, что можно продать или обменять, то ему просто неоткуда взять эти деньги. Люди выживают, как могут: продают вещи, меняются продуктами, используют то, что вырастили сами, помогают друг другу.

Мы уехали, но часть меня до сих пор осталась в Олешках.

«Вокруг в основном руины»

Мои родственники остаются в Олешках. Их квартира, как и моя, была на улице Первомайской. До 2024 года родственники продолжали жить в своей квартире, хотя после разрушения Каховской ГЭС вода доходила до третьего этажа, не было ни газа, ни света. В 2025 году в наш дом было прямое попадание. От здания почти ничего не осталось.

С тех пор родственники переходят из одного дома в другой. Люди, которые остаются в Олешках все это время, уже знают, какие районы считаются безопаснее, в каких квартирах еще остались целые вещи, одежда, мебель. 

Последний раз я разговаривала с близкими 14 сентября, в мой день рождения. Я почти ничего не слышала. По их словам, еды в городе по-прежнему почти нет. То, что удается доставить в Олешки, люди не всегда могут даже забрать: выходить на улицу слишком опасно. Родственники рассказывают, что российские военные узнали о дорогах, которыми местные пытались добираться до Раденска и других соседних сел, и эти маршруты тоже заминировали.

Теперь главная опасность, по их словам, именно мины. Недавно на мине подорвался знакомый нашей семьи. Другой знакомый, близкий друг моего отца, просто пошел собирать орехи и погиб.

С едой становится хуже буквально с каждым днем. Истории о том, что некоторые люди едят собак, по словам моих родственников, реальны. Сами они до этого пока не дошли. Позавчера им повезло найти шелковицу, на которой еще оставались плоды. Это и была их еда.

Дойти до места, где можно что-то купить, невозможно. Родные рассказывают, что дроны преследуют людей, залетают даже в остатки разрушенных зданий. На велосипедах или другом транспорте люди пытаются добраться до соседних сел, но не все доезжают. Жить становится опаснее буквально каждый час. Целых зданий почти не осталось, и прятаться становится негде.

Аптеки в городе не работают. Олешковская больница фактически не функционирует с начала войны. Во время наводнения после разрушения Каховской ГЭС мой отец получил тяжелую травму — разрыв кишечника и внутреннее кровотечение. Друзья сначала доставили его в местную больницу, откуда российские военные вывезли его в Скадовск. Там его оперировали российские врачи. Отношение к пациентам было унизительным — их могли оскорблять, лечили, по ее словам, «как придется». Но при тяжелых ранениях помощь все же оказывали. Поэтому местные стараются лишний раз не получать травм, чтобы вообще не попадать в эту систему.

Электричества в привычном смысле в городе нет с 2023 года. Люди пытаются сами собирать какие-то источники света. Воды из крана тоже нет, техническую воду качают вручную из-под земли. Газ то появлялся, то снова исчезал, сейчас его тоже нет.

Родственников заставляли оформлять российские сим-карты и российские паспорта. Украинские паспорта приходится прятать. В обычной жизни нужно показывать российские документы.

Телефоны регулярно проверяют. Ищут переписки с украинскими номерами, украинские поисковые запросы, вообще любые следы связи с Украиной. Поэтому мои родственники постоянно удаляют сообщения и чаты сразу у обоих собеседников. 

Я просто хочу, чтобы весь этот ужас закончился.