Краденое детство

Издательство «Медузы» совместно с фондом StraightForward Foundation выпустило книгу «Краденое детство». Ее авторы, российская журналистка Нина Назарова и украинский журналист Святослав Хоменко, рассказывают, как Россия вывезла из Украины тысячи детей и с чем они сталкиваются при попытке попасть на родину или воссоединиться с семьей.

«Важные истории» публикуют отрывок из книги о судьбе 14-летней Вероники. В ночь перед началом вторжения России в Украину она гостила у тети Татьяны Мельник в селе под Харьковом, пока ее мать Нина Власова поехала на работу в областной центр. Вероника и ее родственники оказались в оккупированном российскими войсками селе и были вынуждены выехать в сторону России.

Как только Нина Власова узнала, что ее дочь пребывает на территории России, она принялась упрашивать сестру, чтобы та помогла вернуть Веронику маме. Сама Нина приехать в Липецк и забрать своего ребенка не могла: она опасалась, что российским спецслужбам может быть известно о ее службе в Вооруженных силах Украины — тогда ее могли задержать прямо на границе с Россией (к началу вторжения она уже демобилизовалась и держала небольшой бизнес в Харькове. — Прим. ред.).

Сначала Нина предложила Татьяне Мельник вместе с семьей выехать из России. Поскольку возвращаться в Украину Татьяна не была готова, Нина собиралась оплатить всем родственникам дорогу в любую третью страну и дать им денег на первый месяц, чтобы обжиться на новом месте. Но Татьяна отказывалась: мол, кому мы где за границей нужны, да и безопасного способа перевести деньги из Украины в Россию нет.

Затем Власова предложила Мельник привезти Веронику на границу с Латвией или Эстонией и передать девочку в нейтральной зоне третьей родственнице, которая смогла бы забрать ее в Украину. Сестры договорились о дате в июне 2022 года, однако ближе к делу «сестра резко позвонила и сказала, что она не может привезти ребенка в буферную зону, так как ее потом не пустят к своим и вообще заберут у нее детей».

Обе женщины понимали, что лично приехать за дочерью Нина Власова не может.

«Она в России военный преступник», — объясняла Татьяна Мельник в интервью. По словам Мельник, данные о военном прошлом ее сестры быстро стали известны российским спецслужбам — женщина предполагала, что информацию им передали новые власти села, назначенные после оккупации. Сразу после въезда в Россию Мельник и ее мужа подробно допрашивали об их отношениях с Ниной.

Как утверждает Мельник, именно российские спецслужбы запретили ей вывозить или передавать Веронику матери — в расчете на то, что Власова будет вынуждена приехать за девочкой в Россию самостоятельно.

«Мне сказали, чтобы я сидела, как мышь, — рассказывала Мельник. — С сестрой я практически не общалась, можно было бы рассказать ей, что это спецслужбы, но я не могла сказать, что меня трясут — я боялась всего». Мельник не пыталась объясниться, даже когда из-за ее отказа помочь с возвращением девочки отношения у сестер резко испортились: «[Я] ничего не доказывала, ничего не говорила. У нее мнение было такое, что я якобы получаю деньги за временное опекунство, я не разубеждала, ничего не говорила по этому поводу».

«У нас в семье нет теплых родственных отношений», — безэмоционально, как о факте, говорила Мельник в интервью.

Нина Власова, в свою очередь, считала, что ее сестра намеренно не хотела помогать с возвращением дочери: «Сестра мне начала говорить, что ВСУ напали сами на себя — уже начала нести всякий бред. Но в конфликтные ситуации я с ней вступать не хотела, так как у нее находится мой ребенок».

***

Сама Вероника вспоминает, что в ту пору всего боялась. Девочка не очень любила смотреть телевизор, но один репортаж, который она случайно увидела в пункте временного размещения, ее поразил. Журналисты российского телеканала на полном серьезе утверждали, что в Харькове в разгаре гуманитарный кризис: доходит до того, что люди едят уличных собак, а за разговор на русском языке украинские нацисты, захватившие власть в городе, могут и расстрелять. Пораженная Вероника немедленно набрала жившую в Харькове бабушку. Та успокоила ее: собак, мол, не едим, и, если услышишь, что мы сами себя обстреливаем, тоже не верь.

Тем не менее девочка чувствовала, что запуталась. Связь с родными в Украине была нестабильной, тетя Татьяна говорила, что если она вернется к маме, то ей придется постоянно жить по подвалам.

«Я тогда просто не знала, хочу я возвращаться или нет», — вспоминала Вероника.

Зато Нина Власова была максимально мотивирована поскорее вернуть дочь. По новому плану, в Липецк должна была поехать ее мама, бабушка Вероники, Вера Сергеевна. Расчет был на то, что к пожилой женщине, тем более родившейся в Курской области, у российских силовиков особых претензий не будет. И если все документы оформлены правильно, то препятствий для того, чтобы родная бабушка вернула ребенка на родину, возникнуть не должно.

Подготовка всех необходимых бумаг немного затянулась, но к началу весны 2023 года все было готово. Нина и Вера Сергеевна рассчитывали, что свое 14-летие Вероника отпразднует уже с мамой и бабушкой.

***

В первые дни марта 2023 года бабушка Вероники Власовой Вера Сергеевна выехала по направлению к Липецку. Понимая, что пожилой женщине нужно будет помочь сориентироваться на месте, Нина попросила об этом друга своей дочери, Кирилла Красильникова.

С Кириллом Вероника познакомилась в Липецке, они жили в соседних комнатах в «Мечте». Начало большой войны застало его, 18-летнего на тот момент парня, в Харькове. Оттуда он всеми правдами и неправдами добрался на оккупированную российскими войсками территорию, в село под Купянском, где жили его родители, затем вместе со старшей сестрой выехал в Россию, а там примерно в том же порядке, что и Вероника, попал в ПВР в Липецке.

«Там была компания большая, но потом все разъехались, а мы остались и начали дружить, — вспоминает Вероника. — [В ПВР] для детей устраивали представления, что-то по типу сказок. И вот мы в этих сказках вместе выступали. Он — дед, я — баба. Когда мама увидела эту фотографию, где он дед, а я бабушка из сказки, она спросила, кто это. И я ей рассказала, она с ним [по телефону] познакомилась. Моя мама знала, кто он, она ему доверяла».

Постепенно Кирилл стал для Вероники самым близким человеком в чужой стране. Сестра Кирилла в какой-то момент нашла работу в Липецке и вместе с ним съехала из «Мечты». Но парень продолжал держать контакт с Вероникой, они постоянно переписывались, а время от времени он навещал ее на новом месте жительства, в «Полете».

«Он не приставал, нет. Привозил сладости, фрукты, игрушки ей привозил. У него была любовь к ней, у нее симпатия небольшая. А так как мы беженцы, дети в школе ее постоянно травили, мы старались держаться друг за дружку, понимаете? — говорит тетя девочки Татьяна Мельник. — Он мальчик, конечно, хороший. Бестолковый, но хороший».

«Там, где они находились якобы в безопасности, под защитой российских властей, мальчишки приставали к девочкам, а этот Кирилл начал ее защищать, — рассказывает, в свою очередь, Нина Власова. — И они сдружились. Кирилл больше для нее как старший брат. Она мне старалась максимально рассказывать, о чем они общаются». 

Зная о том, что Кирилл хотел бы вернуться на Харьковщину к родителям, Власова дала Вере Сергеевне денег с расчетом, чтобы хватило на билеты домой и для него.

***

«Шестое марта — самый черный день в моей жизни», — говорит Вероника.

Обычно в будние дни тетя будила ее в шесть утра. Ровно в семь к ПВР подъезжал школьный автобус, а в восемь начинался первый урок.

В этот понедельник Татьяна просто не разбудила девочку, а когда та проснулась, сообщила ей: в школу, мол, сегодня не идешь. Вероника только обрадовалась: она думала, что бабушка заберет ее к маме, как только оформит документы, так что какой смысл идти в российскую школу, раз уже совсем скоро можно будет пойти в украинскую?

Дальнейшие события Вероника помнит почти с фотографической точностью. Все утро она просто лежала на кровати с телефоном. А около одиннадцати отошла в туалет: что-то попало в глаз. В это же время тетю позвали на ресепшен. Вернулась Татьяна с двумя мужчинами, которые сообщили, что они — сотрудники ФСБ. Они тут же забрали лежавший на кровати телефон Вероники, а тетя приказала девочке отдать им свой второй телефон.

«Одному мужчине я должна была продиктовать пароли от своих телефонов, другой — такой большой дядька, двухметровый — стоял у дверей и смотрел, чтобы мы никуда не ушли, — вспоминает Вероника. — Я спросила у них, почему у меня забирают телефоны. Они ответили, что по решению суда. Я спросила то же самое у тети, а она на меня прямо наехала: ты что, сама не знаешь?»

После этого тетя с фээсбэшниками закрылась в комнате, а Веронику отправили на первый этаж ПВР, где, как оказалось, уже находились сотрудники полиции. Вскоре к «Полету» приехала оформившая все документы Вера Сергеевна. Ей даже разрешили кратко пообщаться с девочкой: правда, в присутствии женщины-полицейской.

Содержания того разговора Вера Сергеевна уже не помнит. Главное: ей дали понять, что Татьяна к ней не выйдет, соответственно, Веронику она не заберет. Ситуация выглядела крайне подозрительно. Вера Сергеевна вернулась в Липецк и связалась с Ниной. Та сказала: хоть своруйте ребенка, только вывезите ее оттуда.

Вместе с Кириллом бабушка Вероники разработала план. Они заказали два такси: одно должно было довезти их из Липецка к «Полету» и уехать. Второе ждало их возле ПВР: бабушка пересела бы в него сразу же, а Кирилл должен был пойти в комнату к Веронике и вывести ее на улицу — хотя бы даже и раздетой, одежду купили бы позже. Водитель второй машины должен был домчать троицу до Белгорода. «А Белгород я знаю хорошо, оттуда я даже контрабандными тропами могла бы нас домой провести», — говорит Вера Сергеевна.

Поначалу все шло, как было задумано. Вера Сергеевна с Кириллом отпустили первую машину, бабушка пересела во вторую, парень пошел к Веронике. Но девочка, ошарашенная событиями дня, наотрез отказалась идти с ним куда бы то ни было. Она повторяла: «Пусть приходит бабушка и приносит документы, я никуда не пойду». Поняв, что убеждать Веронику бесполезно, Кирилл сказал, что через пару минут вернется с Верой Сергеевной.

Бабушка Вероники вспоминает: «Контрабандистская чуйка опасность всегда чувствует. Я, еще когда мы подъезжали, заметила полицейский микроавтобус, которого днем на этом месте не было. Я сразу подумала, что что-то здесь неладно. И тут я вижу: выходит Кирилл из ПВР, закуривает, этот микроавтобус срывается с места, подлетает к нему, оттуда выскакивают мужики, набрасывают мешок Кириллу на голову, забрасывают его в автобус и быстро оттуда».

Шокированная Вера Сергеевна доехала до Белгорода сама. Оттуда добралась до приграничного села Колотиловка, где в ту пору действовал гуманитарный коридор, через который, например, проходили обмены пленными. После недолгих разбирательств на границе Вера Сергеевна снова была в Украине — одна.

***

Вероника прождала бабушку, которую должен был привести к ней Кирилл, два часа. Позвонить ему или Вере Сергеевне, чтобы справиться, что вообще происходит, она не могла: ее телефоны еще утром забрали сотрудники ФСБ. Около десяти вечера уставшая и перенервничавшая девочка легла спать.

Через полтора часа ее разбудили трое полицейских, которые внезапно зашли в ее комнату. Они сообщили Веронике: Кирилл сознался в том, что регулярно насиловал ее. «С двадцать второго ноября каждый день по четыре раза», — уточняет девочка.

Полицейские даже показали ей снимок признательных показаний Кирилла, подписанных им собственноручно: «Правда, почерк там был слишком хороший для него. Он потом рассказывал, что прямо в том микроавтобусе его сильно избили, что у него руки дрожали и он писал как попало. А тут почерк был красивый, каллиграфический».

Прямо посреди ночи, тут же, в комнате ПВР полицейские начали допрашивать Веронику.

«Спрашивают: было у вас? Отвечаю: не было. Они мне говорят: у нас даже видео есть. Говорю: покажите, — вспоминает девочка. — Они это игнорируют и опять показывают это заявление про двадцать второе ноября. А я этот день помню: я тогда весь день у врача провела, то есть они даже дату нормальную не выбрали. Да и вообще мы с Кириллом виделись по два-три раза в месяц, мы не могли каждый день видеться, как в заявлении написано, и общались мы с ним все время только при моей тете».

«Там ничего не было и не могло быть. Мы в ПВР были, там камеры везде, и когда мальчик приезжал, она постоянно была у меня на глазах», — вспоминает, в свою очередь, Татьяна Мельник.

«В какой-то момент они начали мне говорить: „Скажи, что у вас все было, и мы тогда перестанем тебя мучить“. То есть они просто заставляли меня сказать, что все было, хотя ничего не было, — продолжает Вероника (это, как и разговор среди ночи, обычная тактика российских полицейских, которые хотят добиться своего на допросе). — Я им говорю: ничего не было. Это их явно раздражало. Потом другая тетка начала меня спрашивать: где было? Я говорю: не было. Она: сколько раз в день было? Я: не было. И такие вопросы они мне задавали много и быстро — морально давили. А тогда она мне говорит: значит, сейчас поедем на медэкспертизу и там проявится, что все было. Я говорю: так поехали».

Девочку тут же посадили в полицейскую машину и повезли в участок — уже на формальный допрос. Он продолжался до двух часов ночи. После этого Веронику привезли в ПВР, приказав не мыться до утра — это якобы может повлиять на результаты экспертизы.

«Я еще долго не могла заснуть. А потом в восемь утра поехала на экспертизу. Медэкспертиза для меня была тяжелая, — девочка рассказывает об этом с трудом, отрывистыми фразами. — Когда меня привезли, эксперт говорит мне: „Ты понимаешь, что я сейчас увижу, что все было?“ Он меня не спрашивал, а сказал: „Сейчас увижу, что все было“. Привел в комнату, сказал раздеваться полностью. Это был мужчина. Осматривал меня. Еще была там женщина, она меня тоже осматривала, но недолго, потом она ушла. А [когда] мужчина осматривал, я плакала. Мне было очень стыдно. А потом он сказал, что ничего не было. Ничего не подтвердилось на медэкспертизе».

Извиняться перед Вероникой никто не стал. 

***

Восьмого марта в «Полет» привезли Кирилла: здесь он должен был содержаться под домашним арестом до избрания меры пресечения. Вероника несколько раз заходила к нему и только тогда узнала, что происходит.

Кирилл рассказал, что избивать его начали еще в микроавтобусе, куда его запихнули вечером 6 марта возле «Полета». И Вероника, и ее тетя Татьяна Мельник независимо друг от друга рассказывали нам, что из юноши выбили признательные показания под пытками. Два дня до избрания меры пресечения он провел в ПВР — Вероника говорит, что он был весь в синяках, а на фалангах пальцев были «красные следы по кругу». «То есть на пальцы что-то одевали и били током», — предполагает девочка.

«Мешок на голову и током били, он оговорил себя, написал заявление. Потом его передали в СК, в СК он сразу сказал, что он себя оговорил», — говорила Татьяна Мельник.

На 11 марта назначили суд по избранию меры пресечения. Тетя Вероники написала заявление об отказе присутствовать на заседании. Суд постановил поместить Кирилла Красильникова в СИЗО как подозреваемого в развратных действиях по отношению к несовершеннолетней.

Вероника Власова, соответственно, получила в этом деле статус потерпевшей — и в силу этого ей дали понять, что, пока идет следствие, ей запрещен выезд из России. Тетя Вероники предполагала, что уголовное дело было открыто именно для того, чтобы не выпустить девочку и вынудить приехать за ней лично мать. Мать Кирилла Красильникова, жившая в Харьковской области, также утверждала, что дело было сфабриковано, чтобы удержать Веронику в России.