«Как суд, Андрюха?» Оппозиционер Андрей Пивоваров описал свою жизнь на воле и в тюрьме

В его книге есть про фанатов, про пиво, про шарики, про воров и про многое другое

Дата
19 нояб. 2026
Автор
андрей пивоваров

Издательство «Медузы» выпустило книгу Андрея Пивоварова «Закрытая Россия. Из политики в тюрьму и обратно». «Важные истории» публикуют из нее несколько отрывков

Про футбол

Я присоединился к одной из групп поддержки «Зенита». Петербургский футбольный фанатизм, как и любой, в целом правый: главным был футбол, но почти все держались правых взглядов. Возможно, это был мой подростковый протест. Я из интеллигентной семьи, мои университетские приятели — начитанные и спокойные. А здесь — ребята из другой среды: кто‑то после армии, кто‑то из ПТУ, кто‑то, но таких меньшинство, как и я, учится в университете. Лидер и его ближний круг — образованные и нормально зарабатывающие. Честно говоря, интеллектуалов там было немного, как и общих интересов. Но была идея: верность коллективу, командный дух. И мне нравилось это ощущение братства и куража. 

В начале двухтысячных милицейский контроль за фанатами был еще слабый, и мы постоянно что-то придумывали, проходя по грани. Одну историю до сих пор вспоминаю как свою маленькую победу.

На матч приезжают москвичи, фанаты «Торпедо». Обычно их с утра собирают у стадиона в отдельный отстойник, а потом под конвоем заводят на гостевой сектор. Я подхожу к ментам: «Здравствуйте, мы тут из Москвы приехали, хотим на футбол». Они, как водится, не особенно вникают: «Сколько вас?» — «Ну вот, ребята стоят». Все кивают: «Да-да, мы из Москвы». Наша компания изображает организованную группу торпедовцев — мы без символики, а по одежде не отличишь.

В день важного матча мы с утра встречались в какой‑нибудь незаметной кафешке и начинали игру — поиск оппонентов по городу

И нас всей толпой пропускают на гостевую трибуну «Торпедо». Москвичи поглядывают косо — они‑то друг друга знают, — но стучать ментам никто не бежит. Мы садимся чуть выше, ждем начала матча. Постепенно становится ясно, что мы не свои, начинаются подколы, но без агрессии. Мы понимаем, что долго тихо не высидим, — вдруг встаем, поднимаем руки и скандируем: «Зенит!» На зенитовских трибунах — шок и восторг, торпедовцы негодуют, у нас — чистое счастье. <...>

Милиция быстро соображает, что к чему, нас оцепляют и выкидывают со стадиона. Но задача уже выполнена: мы побывали на чужой трибуне под видом гостей и успели засветить свой клуб — высший пилотаж. А я до сих пор немного горжусь, что все это сам придумал и организовал. 

В реальности фанатская жизнь — это не бесконечные махачи. В день важного матча мы с утра встречались в какой‑нибудь незаметной кафешке и начинали игру — поиск оппонентов по городу. Если вы маленькая неорганизованная группа — просто шляетесь, надеясь на случай. Если посерьезнее — ребята на машинах ездят, высматривают болельщиков соперника. 

Цель простая: найти группу противника и напасть — устроить драку по своим правилам, фэйр‑плей, насколько это вообще применимо к улице. Но серьезные стычки случались редко. За сезон — пара историй, когда сходились активные фанаты клуб на клуб. В Питере за те годы было от силы три настоящих больших побоища. Чаще — мелкие пересечения: потасовка в метро, хвост марша, который повязала милиция.

Это была игра в кошки‑мышки: ты ищешь их, они ищут тебя, а милиция охотится на всех сразу. Адреналин — обмануть, переиграть, приехать туда, где тебя не ждут. Люди нанимали автобусы, чтобы носиться по городу и быстро менять точки. Сейчас, когда повсюду камеры и тотальный контроль, почти все это сошло на нет, остались разве что редкие лесные договорные драки. 

Постепенно это перестало быть контркультурой, появился акцент на интеребойцовские качества, все стало жестче: забивали стрелки в лесу, подтягивались профессиональные спортсмены, которым футбол был не так интересен, зато дрались они отлично. Это уже было не про футбол и не про кураж, и я стал терять интерес. На этом моя фанатская история завершилась.

Про шарики

Чем я только не занимался тогда. Друзья позвали торговать надувными шариками на Невском проспекте. По большим праздникам — 1 или 9 Мая, 14 февраля — вдоль Невского стоят ребята с газовыми баллонами и надувают шары. Бизнес прибыльный, но тяжелый: просыпаешься в 6–7 утра, в 8–9 начинаешь — и до вечера; публика нередко пьяная и агрессивная. Но зарабатываешь неплохо.

Это был мой первый опыт в российском бизнесе. Чтобы получить бесплатную торговую точку на Невском проспекте, нужно было либо завести знакомства в городской администрации и заносить деньги чиновникам, либо договариваться с милицией. Мы были ребята толковые, так что, отстояв пару раз с утра до вечера продавцами, решили сами получить разрешение на торговлю. Как я теперь понимаю, это, конечно, была коррупция, но мне было девятнадцать, и таков был порядок. Общаться я умел, так что обходил отделения милиции на Невском проспекте и знал по имени‑отчеству всех, от кого зависело получение места.

За одну точку приходилось платить от полутора до двух тысяч рублей в день (60–80 евро). Нужно было заручиться разрешением замначальника отдела милиции и во время проверки успеть ввернуть: «Антон Андреевич согласовал».

Мы с другом Филиппом работали на пару, а еще были обычные продавцы — молодые ребята и девушки. Мы их страховали: если возникали какие‑то сложности — я тут же подлетал и разбирался. Мобильные телефоны тогда были не у всех, и батарейки садились быстро. Однажды от кинотеатра «Аврора» звонит девочка‑продавец: «Андрей, нас забирают». Невский по случаю праздника перекрыт, транспорт не ходит. Несусь спасать. Вижу, у нашей точки — милицейский автомобиль, баллон уже в машине, девочек сажают туда же. Я кричу: «Мы от Антона Андреевича, позвоните ему!» Милиционер звонит и говорит: «Ну, тогда дайте нам что‑нибудь, баллон-то мы уже погрузили». Это уличный торговый Петербург.

До сих пор помню, как мы покупали места на городских новогодних елках в Ледовом дворце. Друг сказал: «Давай поставим там точку с игрушками и шариками. Елки бесплатные, и все школьники города будут там!» За небольшие столы нужно было платить по две с половиной тысячи в день — дорого. Но, проработав сутки, мы поняли, что предприятие прибыльное. 

И тут Филипп вытаскивает один баллон — тяжелый, килограммов под восемьдесят, ставит прямо между нами и гаишником, открывает вентиль и подносит зажигалку

Елки заканчивались часа в четыре дня. Мы выпивали по бутылке пива и шли домой. На следующий день в шесть утра летели на рынок, закупали игрушки и шарики, затем — во дворец, выставляли столы. Работали все новогодние праздники — почти две недели без перерывов. К концу каникул ставили по восемь столов. Когда все закончилось, я получил тысячу долларов. Это были огромные деньги. И дело было даже не в том, как их потратить, — важно было, что у нас все получилось.

Часто нас выручала наглость, иногда доходившая до абсурда. Утро, мы едем выставлять баллоны с шарами. С утра в праздники, 1 или 9 Мая перед парадом, Невский перекрыт и движения нет, нужно успеть, пока проезд свободен. В шесть утра «Газель» уже загружена. До сих пор помню: везем мы с Филиппом баллоны с гелием. По правилам опасные газы положено доставлять на спецтранспорте, но к гелию обычно никто не придирался. Да и денег на аренду такой машины у нас все равно не было. Около Марсова поля нас тормозит гаишник в парадной форме: «Так, у вас двенадцать баллонов с газом. Едем на штрафстоянку!» Ясно, чего он добивается — вымогает взятку. Я возмущаюсь: «Какой штраф, это же абсолютно безопасный газ!» Но он упирается и стоит на своем — угрожает и явно ждет денег. А мы уже заплатили и администрации, и всем ментам, и продавцы вышли на работу. Гаишник это понимает и вымогает деньги.

И тут Филипп вытаскивает один баллон — тяжелый, килограммов под восемьдесят, ставит прямо между нами и гаишником, открывает вентиль и подносит зажигалку. Я, конечно, понимаю, что гелий не горит, но выглядит это адски страшно. С матом гаишник отпрыгивает в ужасе: «Да езжайте отсюда!» И вопрос решен.

Я знал, что двое суток мне предстоит с утра грузить грязные баллоны, а потом решать вопросы с милицией и пьяной публикой, которая будет приставать к нашим продавщицам. На следующий день после праздников я проснусь измотанный, зато у меня будет пачка денег — намного больше среднемесячной городской зарплаты. Перед окончанием университета я понял, что с уличной торговлей пора завязывать, но эти первые уроки бизнеса впоследствии очень пригодились

Про пиво

Мне было около двадцати шести, и за несколько лет у меня образовался капитал — около миллиона рублей. Государству я не доверял и все заработанное — по привычке еще из девяностых — переводил в доллары, так что у меня скопилось около 30 тысяч. 

Я мог бы купить квартиру, но вкладываться в недвижимость не хотелось. Зато у меня, как у многих, была романтическая идея: собственный бар или пивоварня. В этот проект я и вложил деньги. Мы с друзьями нашли производителя, который обучил нас технологии, смонтировали оборудование в пригороде Петербурга и начали производство.

Наш арендодатель Серега, местный коммерсант, обещал помощь с административным ресурсом. Но когда я пришел в районный Роспотребнадзор за лицензией, то попал в типичный совок. В обитом деревом кабинете под портретом Путина сидела грузная женщина лет сорока пяти, похожая на буфетчицу. На столе — новый тонкий компьютер, в приемной — секретарь. Чиновница явно наслаждалась ролью хозяйки — к ней пришли с просьбой. «Пиво? У нас? Я вам мужиков спаивать не дам!» — отрезала она. 

Меня это возмутило. Мы строим завод в деревне Тарасово Тосненского района Ленобласти. Места беднейшие, работы почти нет, зарплаты мизерные. Люди ездят на заработки в Петербург — по два часа в одну сторону, налогоплательщиков не хватает. И вот прихожу я, готовый платить в местный бюджет, а она: «Не позволю!». Да и по-честному, местным мужикам наше пиво было не по карману.

Вопрос решили через Серегу, но с условием отработки. Нас заставили каждый квартал оплачивать бессмысленные услуги по дератизации: приходил человек, раскладывал в свежеотремонтированном цеху какие-то порошки «от крыс». Мы платили. Никто ничего не проверял — это была дань.

Я занимался продажами — ходил по кафе и уговаривал взять наше пиво

Жили мы при этом очень скромно. Своей машины ни у кого из нас не было, только грузовой «Портер». Иногда мой партнер Кирилл брал у своей девушки маленький «Пежо», и мы возили на нем кеги с пивом. Девушку все это жутко раздражало: она работала менеджером и занятие наше считала полной ерундой. Насчет Кирилла она ошибалась — через несколько лет он построил завод металлоконструкций во Франции, так что путь он выбрал правильно. 

«Директор завода» — звучит солидно, но внешне я больше походил на грузчика. При знакомстве с девушками статус работал: «Пиво варю, завод свой, поехали — покажу!» Джинсы при этом вечно воняли дробиной — остатками от варки пива. И выбирая между новыми штанами и оборудованием для бара, я всегда покупал оборудование. Бывало, в семь утра я в одиночку стаскивал по сорок 36-килограммовых кег с пятого этажа, потому что подсобный рабочий заболел. К девяти утра уже перекидал полторы тонны, едешь по Петроградке мимо Крестовского острова: за стеклом роскошные дома, а в зеркале — грузчик, у которого на визитке написано «совладелец пивоварни».

Я занимался продажами — ходил по кафе и уговаривал взять наше пиво. Конкурировать с пивными заводами-гигантами приходилось с помощью обаяния. Мы предлагали барам «фирменное» пиво: придумывали разные названия и рисовали этикетки для одного и того же сорта. Однажды владелица суши-бара попросила сделать пиво «со вкусом бамбука». Мы с Кириллом купили сиропы Monin и в литровом стакане выверяли пропорции ментоловой добавки. Получился элегантный зеленоватый оттенок. Владелица попробовала и восхитилась: «Какой тонкий вкус!» Ей экзотика, а для нас — лишние 10 рублей с каждого литра.

Приходилось постоянно экономить и скупать оборудование закрывшихся заводов. Однажды повезло: достали двухтонный танк — огромный бак из настоящей пищевой стали. Покупали, как в плохом фильме, в какой-то деревне в Подмосковье. С той стороны мутные ребята с окраин, напротив мы с Кириллом на «Пежо» и «КамАЗе». Чтобы затащить танк на пятый этаж, вызвали кран и разобрали окна. Кирилл едва не улетел вниз вместе со всей махиной, но бак установили. Только систему сброса давления проверить не успели. Сделали варку, перегнали пиво дображивать. Через несколько дней, в субботу утром, прямо во время выступления Михаила Касьянова на партийном съезде, Кирилл оборвал мой телефон. Когда я наконец взял трубку, услышал сплошной мат. Клапан заклинило, бак выгнулся от напора, и ночью его прорвало. Две тонны пива хлынули на пол и залили два нижних этажа — бухгалтерию и кондитерский цех.

Пока мы бродили по колено в пене, пытаясь спасти хоть что-нибудь, я пришел к двум выводам: нужно выбирать — производство или политика. И решил, что пора продавать бизнес. 

Про тюремщиков

Ранняя пенсия — главная приманка для тех, кто идет во ФСИН. Двадцать тысяч рублей для российских регионов — большие деньги, выходишь в отставку — тебе чуть за тридцать и вся жизнь впереди. Но это обманчиво. Прапорщики тратят лучшие годы на службу, а единственный их трудовой опыт — тюрьма. Получить офицерские погоны без учебы или курсов невозможно, а на них редко кто попадает. Став пенсионером, можно пойти охранником, но не все хотят в «Пятерочку» — поэтому чаще всего остаются в тюрьме: другой работы просто нет. Молодость они проводят в тюрьме, пусть и не по приговору, а люди с таким опытом на воле не востребованы. <...>

Человек застревает на 25 лет, и его жизнь идет по кругу: смена двенадцать часов — домой, чтобы отоспаться, — снова двенадцать часов работы. Прервать этот ритм или изменить его нельзя: оштрафуют или лишат премий и выплат. Уволиться — значит потерять весь стаж и пенсию. У всех одна мечта — отработать двенадцать с половиной лет и наконец выйти на пенсию. Но когда этот срок подходит, оказывается, что эти еще не старые люди ничего не умеют и никому не нужны.

Эшники относились ко мне с уважением и чуть ли не с симпатией: знали, чем я занимаюсь

В ментовской логике преступник — не ровня и подавать ему руку не положено. Вряд ли меня можно заподозрить в стокгольмском синдроме, но я заметил, что эшники относились ко мне с уважением и чуть ли не с симпатией: знали, чем я занимаюсь, видели, что жесткость я проявляю по делу и не конфликтую без причины. То есть, с их точки зрения, я вел себя по понятиям.

Краснодарские опера немного смущались: я выглядел старше и солиднее — со стороны не понять, кто кого конвоирует.

Мы разговорились. Накануне они получили команду срочно лететь в Петербург. С трудом нашли билеты в одну сторону. Обратно предстоял рейс до Анапы, а дальше — на машине. Оказалось, что они, как и я, футбольные фанаты — из Краснодара, но болеют за московский «Спартак». 

«Ты не думай, мы не только менты, мы на выездах бываем». Про себя я подумал: «Ага, на выездах: болельщиков на работе сажаешь, а потом с ними же на трибуну ходишь». Провоцировать их я не стал. Как бы между делом рассказал пару историй про «Спартак».

«Да не, Ростов — фигня! После Марселя проблемки начались. “Спартак”-то вроде не сильно, а кони под домашкой — под арестом сидят, все плохо. И Маугли сидит».

Они слушали как завороженные, задавали вопросы: «А как это было? А кто кого?»

Минут за двадцать я полностью завладел вниманием этих парней. «А давно ты на трибунах?» — «С девяносто седьмого!»

Они так расчувствовались, что даже предложили купить мне капучино. Я отказался, сказал, что капучино на воле попью, но дальше всю дорогу они общались со мной по-дружески, а мне только того и нужно было.

Про воров

У нас собралось тюремное политбюро. В первой камере — главный законник по всему Краснодарскому краю, в четвертой — по городу Краснодару, в шестой — пожизненники из «Черного дельфина» на раскрутке, то есть те, на кого открывают новые дела. 

У меня была камера номер три — маленькая и аккуратная. Только вошел, дверь закрывается, кто-то кричит из окна: «Кто заехал в третью? Выйди на голос!» 

Мой сосед по камере — лет под пятьдесят, человек не тюремный — отвечает, я тоже представляюсь, говорю: «А кто это интересуется?» И другой голос, потише: «Андрюха, потом объясню». И когда я представился: «А, видели тебя по телевизору». Голос сразу потеплел: «Нужно что-то?» — «Да нет, спасибо». 

Когда Коба все же повышал голос — за ним вставала вся тюрьма

Потом тот, что потише, объясняет: «Не понимаешь ты, с кем разговариваешь. В первой камере — Коба, старший брат». Никто не произносит слова «вор в законе». <...>

Мой сокамерник, узнав, кто с нами рядом, настолько впечатлился, что по утрам не пользовался туалетом, опасаясь «разбудить уважаемых людей».

Заключенным запрещено общаться друг с другом, и ты можешь месяцами не видеть того, с кем перекрикиваешься или переписываешься по «дороге». Но иногда пересекаешься случайно — по пути к адвокату или с прогулки. Так мы и познакомились с Кобой. 

Крупный осанистый мужик лет пятидесяти — конвоиры не то чтобы его боялись, но явно относились с почтением, поэтому он мог позволить себе придержать одного из охранников и сказать: «Подожди, дай с человеком поздороваться. Андрюха, привет!»

Ко мне он относился хорошо — всегда спрашивал: «Как суд, Андрюха? Как дела?» Я был очевидно из другого мира, но вел себя открыто, делился едой и книжками, разговаривал ровно. И главное, тюремный мир подозрительный, а я был политический, дело публичное — значит, точно не стукач. 

По национальности Коба был езид. Он провел за решеткой двадцать лет, пять ходок. В этой тюрьме он сидел еще в конце восьмидесятых, а на этот раз — по статье 210.1, за то, что в 2013 году «в неустановленное время в неустановленном месте занял высшее положение в преступной иерархии», то есть был коронован в «воры в законе». <...>

Такие люди, как Коба, в тюрьму не играют — они разговаривают подчеркнуто вежливо, а не на блатной фене, и держатся абсолютно спокойно. Обольщаться тут не стоит: для грязной работы или разводок у них есть специальные люди. 

Зато когда Коба все же повышал голос — за ним вставала вся тюрьма. Однажды его забыли в душе — неизвестно, намеренно или нет. Когда конвоиры вернулись, он начал на них орать. Через пять минут из-за дверей орал весь продол (коридор, в который выходят двери камер), а через двадцать — вся тюрьма.

Коба подарил нам с сокамерником икону. При очередном шмоне оперативники попытались ее забрать, и я сказал: «Я сейчас правильно понимаю, уважаемые, что вы у меня символ веры собираетесь отнять? Покайтесь, безбожники!»

Опера на секунду замерли. Икону забрали на проверку, но через три дня вернули. В другой раз Коба подарил мне четки — колоссальных размеров. В тюрьме это, наверное, равнозначно высокому ордену.

Мы с ним общались не только из своих камер, перекрикивались и в двориках. Он был начитанный, интересовался политикой.

Возможно, я был единственным, кто с ним спорил. Он уважал Сталина и на первых порах поддерживал, как он это называл, СВО — мы ругались до хрипоты, но дискуссию он вел с достоинством. Я возражал, и он был снисходителен: «Андрюха, тебе можно оговариваться, но следи за языком». 

Юра, мой тогдашний сокамерник, паниковал: «Нельзя так говорить со старшим братом! Ты кричишь во двориках!»

Когда в автозаках я говорил, что знаком с Кобой, на меня смотрели, как будто я поздоровался с президентом. Возможно, это помогло бы мне, если бы я попал на черную зону. Но потом была Карелия — а уж она краснее некуда. 

Поделиться

Сообщение об ошибке отправлено. Спасибо!
Мы используем cookie