Американец посетил пункты вербовки на войну в Москве и Киеве

Американец Мэтью Кайл Дуброн — один из тех, чье имя «Важные истории» обнаружили в списке иностранцев, прошедших через московский пункт отбора на службу по контракту. Он рассказал «Важным историям», что посетил вербовочный центр не только в России, но и в Украине, однако так и не вступил ни в одну из армий. По его словам, так он собирал материал для художественной книги The Volunteers. A Story of the Russo-Ukraine War: Based on true stories from both sides («Добровольцы. История российско-украинской войны: основано на реальных событиях»), которая вышла осенью 2025 года. Книга рассказывает о судьбах двух персонажей: россиянина, который пошел на войну из-за денег, и американца, вступившего в украинскую армию.

«Важные истории» публикуют разговор с Дуброном, бывшим американским и израильским военным, о том, чем отличается рекрутинг в российскую и украинскую армии и какой он увидел жизнь по обе стороны границы во время войны.

— Вы гражданин США. Почему именно российское вторжение в Украину стало объектом вашего исследования?

— Во-первых, я историк. И считаю, что это самое важное историческое событие XXI века. Оно разрушает мировой порядок, сложившийся после 1940-х годов с созданием ООН, когда государства договорились не вторгаться в другие страны и решать конфликты через посредничество или правовые механизмы. Я понимаю, что эти правила нарушались и раньше, но в целом мир старался их придерживаться. Поэтому, на мой взгляд, нарушение этих правил — чрезвычайно важное историческое событие. И я хотел написать о нем как историк.

Во-вторых, я оказался в уникальной позиции. Я служил в израильской армии, где было много украинцев и русских, поэтому лично знал людей по обе стороны войны. Так и появилась идея книги — рассказать о том, через что на войне проходит обычный человек. Я не защищаю тех российских солдат, которые совершают преступления, но многие в российской армии — обычные люди, которые просто оказались там, и это ужасно. И в украинской армии тоже есть обычные люди, которые просто хотят вернуться домой. Как солдат я могу этому сочувствовать (Дуброн служил в армии США и Израиля. — Прим. ред.).

Изначально я хотел написать документальную книгу, как это сделал бы беспристрастный историк. Но со временем я понял: никакая документальная книга не сможет в полной мере передать глубину трагедии и человеческих страданий. И я решил рассказать более личную историю о войне, чтобы американские читатели смогли прочувствовать ее и сопереживать героям.

— Как вы собирали материал для той части книги, которая описывает жизнь российского солдата?

— В 2022 году, когда у меня родилась идея этой книги, я начал свое исследование. Я решил, что книга будет основана на реальных историях. Но мне не хотелось быть одним из тех, кто просто выдумывает такие истории или после просмотра пары роликов на YouTube говорит: «Ну всё, теперь я точно понимаю, что там происходит». Я хотел поехать туда [в Россию и Украину] и увидеть всё своими глазами.

У меня есть два паспорта — США и Израиля — и друзья по обе стороны границы. Я решил въехать в Россию по израильскому паспорту — к нему меньше вопросов.

У книги уже было рабочее название — «Добровольцы». Меня интересовали люди, которые сами идут на войну. Поэтому сначала я пошел в московский вербовочный центр — посмотреть, как там всё устроено. Я провел там один день.

— Расскажите, что вы увидели в московском пункте отбора на контракт.

— Там всё работает как конвейер. Я пишу об этом в книге: заходишь, садишься, разговариваешь (Дуброн владеет русским языком на базовом уровне. — Прим. ред.). Тебе задают вопрос: «Почему вы хотите воевать?» — «Деньги». — «Окей. До свидания. Следующий». Если заменить сотрудников искусственным интеллектом, ничего не изменится — им всё равно. Их там четыре-пять человек, а очередь [из желающих заключить контракт] тянется до двери.

Когда ты американец в России, все вокруг спрашивают, что ты думаешь. Я сказал им, что хочу жить в России и мне не нравится политика в Америке. Я не хотел закончить, как многие американцы, которых арестовали, включая нескольких бывших морских пехотинцев, поэтому мне приходилось держаться очень пророссийской линии. Я всегда давал официальный, «правильный» ответ.

Их медицинская проверка… Я даже не понял, что прошел медосмотр. Я просто поговорил с кем-то и вышел.

Они не проверяют навыки, не проверяют ничего подобного. Например, американцы или украинцы могут сказать: «О, вы программист? Хорошо, мы можем использовать ваши навыки». Но там, насколько я видел, им вообще всё равно. Они просто думают: «Человек? Отлично».

Когда пришло время подписывать контракт, я сказал: «Ой, я не знал, что это будет сегодня. Нет-нет, я хочу еще попутешествовать по России — это же такая красивая страна. Увидимся позже». И их это устроило. У них там так много людей, что это вообще не проблема.

Меня никто не посмел бы остановить на выходе, потому что я американец, и я это понимал. Они бы не решились спровоцировать международный скандал, так что я чувствовал себя в безопасности.

После этого я остался в России, чтобы провести интервью. Мне очень хотелось поговорить с человеком, который был на фронте. Через друзей я смог организовать встречу с солдатом, воевавшим на российской стороне (Дуброн отказался раскрывать, с кем именно общался для книги. — Прим. ред.). Я также поговорил с человеком, который потерял на войне близкого.

Я спрашивал их, почему они пошли воевать. Мечтали ли они о возвращении Российской империи? Были ли патриотами? Пытались ли таким образом избежать уголовного наказания? Их ответ был простым: деньги. Именно так и появился один из персонажей моей книги — российский солдат, который идет на войну из-за денег.

— Почему вы решили сами пройти процесс подписания контракта с российской армией?

— Я не собирался вступать в армию. Мне нужен был материал [для книги], о котором можно сказать: «Это правда». Я не хотел просто утверждать что-то на словах. Как человек с историческим образованием я хотел опираться на первоисточники — либо самому стать таким источником, либо поговорить с человеком, который там был.

Но мой собеседник, который был на фронте, не проходил через вербовочный центр. Он служил в одной из частных военных компаний, а потом оказался в армии.

— Что удивило вас в российском пункте отбора больше всего?

— Меня очень удивило, что всё работало по принципу одного окна: ты просто заходишь в пункт отбора — и в тот же день люди уже уезжают. То, на что в профессиональной армии обычно уходит от нескольких дней до нескольких недель, они делали за несколько часов. Я подумал: это безумие! Я даже не знаю, проверяют ли у тех, кто приходит, вообще биографию — может быть, просто вводят имя в какую-то систему. 

В армии Израиля, где я проходил службу по призыву, тоже бывает, что к этому подходят формально — могут просто сказать: «Годен». Но хотя бы делают вид, что что-то проверяют. 

Даже в подразделениях, которые сами россияне считают элитными — ВДВ и морская пехота, — подготовка не такая уж долгая. По словам человека, который был на фронте, это занимало четыре-шесть недель (о том, что во время войны с Украиной десантников перед отправкой на фронт готовят в течение пары недель, хотя до этого только на их базовую подготовку отводилось от шести месяцев до года, также сообщала «Русская служба Би-би-си». — Прим. ред.). 

А в элитных подразделениях в Израиле ты тренируешься 8–12 месяцев, прежде чем тебе вообще позволят действовать самостоятельно. В американской армии самый быстрый путь подготовки для бойца сил специальных операций занимает около года.

Возможно, сейчас всё изменилось — прошло уже два года. Но в 2024 году Россия проводила контрнаступление, поэтому, вероятно, у них была большая потребность в людях.

— Почему, на ваш взгляд, некоторые иностранцы — в том числе американцы — едут воевать за Россию?

— Такое действительно случается, хотя я бы не сказал, что это распространенная история. Когда я был в России, я встречал нескольких бывших американских военных, которые туда переехали. Причины могут быть разными. Иногда всё довольно банально: русские женщины, эта история стара как мир.

Но есть и другие причины. Я не могу говорить за всех, но думаю, что некоторые ветераны могли почувствовать себя в какой-то степени преданными после краха Афганистана (в 2021 году после вывода войск США из Афганистана власть в стране вновь захватило движение «Талибан». — Прим. ред.). 

При этом Россия активно продвигает образ страны как некого бастиона традиционных ценностей — сильной христианской державы. Когда оказываешься там, реальность выглядит иначе: они отправляют своих людей умирать на фронт, хотя страна переживает серьезный демографический кризис (в России продолжается устойчивое сокращение населения: рождаемость остается низкой, смертность ее превышает, а миграция больше не компенсирует убыль населения, отмечают эксперты. — Прим. ред.).

Несмотря на это, такая идеология может привлекать некоторых людей, например лишенных опоры американцев. Причем притягивать может не только этот консервативный образ. Россия остается государством-наследником Советского Союза, и поэтому люди, особенно на Западе, до сих пор связывают ее с коммунизмом. Поэтому тех, кто придерживается левых взглядов, эта историческая связь тоже может привлекать.

— Ваша книга рассказывает не только о россиянине, вступившем в российскую армию, но и об американце, воюющем на стороне Украины. Как вы собирали информацию для этой части книги?

— Проведя в России около месяца, я вернулся в США. Там через свои контакты я организовал встречи во Львове и Киеве, чтобы поговорить с источниками. 

В Киеве я также зашел в один из центров отбора в украинскую армию. Поскольку я американец, там мне дали контакты для связи с иностранным легионом, а не с обычными бригадами.

Я заметил одну вещь: украинцы тратят гораздо больше времени на разговор с новобранцами. Это сильно отличается от того, что я видел в России. Они пытаются понять, кто ты и какие у тебя навыки — возможно, чтобы определить, где ты будешь наиболее полезен для армии.

Украинский пункт набора производил гораздо более бодрое впечатление. Российский офис выглядел, пожалуй, самым мрачным местом, которое мне доводилось видеть, включая морг. Там все были в каком-то подавленном настроении.

— Чем еще, по вашим наблюдениям, отличается процесс набора контрактников в России и Украине?

— В Украине у людей есть возможность выбирать подразделение. Например, человек может сказать: «Я хочу служить в 12-й штурмовой бригаде» или «в 95-й аэромобильной бригаде». И его могут отправить именно туда.

Я также слышал от американцев, которых интервьюировал, что иногда процесс [от обращения в пункт отбора до подписания контракта] занимает четыре-шесть недель. И некоторые очень злятся из-за этого. Один мой собеседник приехал из США и был готов сразу воевать за Украину. Он пришел в центр, а ему сказали: «Мы вам позвоним». И он просто сидел и ждал шесть недель, пока ему скажут, куда идти. За это время он почти потратил все свои деньги.

Возможно, это связано с тем, что Украина проверяет людей, например, чтобы убедиться, что человек не преступник. Думаю, они проверяют данные через Интерпол или как-то так (о том, что заявка иностранца на вступление в украинскую армию рассматривается четыре-шесть недель, говорится и на официальном сайте Интернационального легиона территориальной обороны — отдельного подразделения для иностранцев в составе ВСУ. За это время заявку добровольца проверяют в Интернациональном легионе, после чего направляют в подходящее подразделение, где также рассматривают его досье. — Прим. ред.).

— Какую атмосферу вы почувствовали в обеих странах во время этих поездок?

— Настроение в Москве и в Киеве после начала полномасштабного вторжения сильно отличается.

[В начале 2024 года] атмосфера в Москве была тяжелая. Повсюду пропагандистские плакаты с лозунгами о том, что они называют «специальной военной операцией». Слово «война» там почти не используют. Мне даже казалось это забавным: когда говоришь кому-то «война», тебе отвечают: «Ну, называй как хочешь». Но как ты это ни называй — это война.

Люди в Киеве остаются очень открытыми. Я, например, однажды случайно зашел не туда — думал, что это кафе, а оказалось, что это чья-то квартира. Я извинился и хотел уйти, а мне сказали: «Нет-нет, оставайтесь, выпейте чаю».

Я бы сказал, что нарративы, которые распространяются на Западе об обеих сторонах, не соответствуют тому, что я видел. Я не заметил в 2024 году той «сломленной Украины», о которой часто говорят. Напротив, я увидел очень решительно настроенных людей — и это производит сильное впечатление.

Но и нарратив о том, что Россия «сломлена», тоже не соответствует тому, что я видел. Я просто видел людей, которые продолжают жить своей обычной жизнью.

В Украине чувствуется усталость, но вместе с ней — и надежда. В России же — только усталость. В этом, пожалуй, и состоит главное отличие.

— В чем, по-вашему, разница между мотивацией «добровольцев», о которых вы пишете в книге, с российской и украинской стороны?

— Мотивация россиян во многом сводится к деньгам. К сожалению, с начала этой войны, как мне кажется, настоящих идейных людей с обеих сторон в основном уже не осталось. При этом украинская сторона по-прежнему притягивает сильных иностранных добровольцев, но они, как правило, приходят не за деньгами. Они приходят, потому что там уже их друзья, потому что хотят помочь. Это профессионалы, которые говорят себе: «Я в это верю. Это то, что я хочу делать». Именно этот контраст мне и хотелось показать.

Но я не хотел делать из русских карикатурных злодеев и не хотел делать из украинцев условных идеальных персонажей. Мне хотелось, чтобы и те и другие выглядели живыми людьми — со своими мотивами, слабостями, иллюзиями, страхами и потерями. Американец, [воюющий на стороне Украины], в книге — человек идеалов, и потому он гораздо острее переживает смерть, чувство вины, утраты. Российский персонаж оказался на войне по более приземленным причинам — прежде всего из-за денег, из-за жизненных обстоятельств, из-за давления среды. Но это не означает, что он не человек.

Мне кажется опасным, когда врага начинают описывать исключительно как карикатуру или чистое зло, без попытки понять, что это за люди и почему они там оказались. Как только ты перестаешь видеть в противнике человека, ты начинаешь хуже понимать саму войну.

При этом для меня было важно не обесценивать усилия украинских солдат. Если всё время повторять, что русские — ничтожество и ничего не умеют, то возникает вопрос: а что это говорит о тех украинцах, которые сдерживают их уже столько времени? Это тоже несправедливо. Мне кажется, правильнее говорить так: да, средний уровень, мотивация, качество — во многом на стороне Украины. Но у России всё равно есть боеспособные подразделения, и именно поэтому то, что делают украинские солдаты, производит такое сильное впечатление.

В итоге я хотел сказать только одно: война — это ад. В ней нет ничего романтического. Люди оказываются в ней по разным причинам, но цена для всех чудовищна. 

Я сам из семьи военных, и, знаете, большинство из них в итоге становятся убежденными противниками войны. Когда ты молод, тебе говорят: «Иди, это круто!» Но это лишь потому, что тебе буквально вдалбливают это в голову.

Я общался с ребятами из элитных подразделений — из Израиля, Америки, Украины. Они прошли через всё это, совершали все те «крутые» вещи, о которых пишут в книгах. Но когда они возвращаются и ты спрашиваешь: «Стоило ли оно того, что ты не видел свою семью?», они почти всегда отвечают: «Нет».